Почему же не звонят?.. Неужели сосед-холостяк, с которым у них спаренные телефоны, снова затеял с кем-то на целый день любезничанье?
Иван Александрович поднял трубку. Нет, линия свободна. Просто надо набраться терпения и ждать.
Подошел к трюмо. Представил собственное отражение в нем. И «увидел» себя таким, каким не видел никогда: лицо в шрамах, вместо глаз пустые впадины...
Три года назад стояла вот такая же теплая, сухая весна. На другой день после свадьбы они с Оксаной поехали в село к ее родителям.
— Нравится у нас? — спрашивала Оксана.
— Я не видел ничего лучшего.
— Так любуйся! Будет что вспомнить.
И он любовался, с жадностью впитывал в себя все окружающее, будто предчувствовал, что это его последний зримый день. И звездный вечер.
Ночью разразилась гроза.
Иван проснулся от грохота грома. Оксана спала рядом. На ее лице пламенели отблески молнии. Иван подошел к окну. Неподалеку, за огородами, горела хата.
Он быстро оделся, выскочил на улицу. Еще издали услышал отчаянный крик:
— Пустите! Пустите меня!.. Там же мой ребенок! Ребенок!..
Крыша хаты вся была охвачена пламенем, но до стен огонь еще не добрался. Сквозь стекла окон было видно, как внутри хаты клубится рыжий дым.
Возле колодца люди держали за руки женщину, она зырывалась, надрывно кричала:
— Ну что вы делаете?! Вы же люди! Там же мой ребенок! Спасайте его!..
Иван разбил кулаком оконное стекло, вскочил в хату. Услышал в соседней комнате детский плач. Бросился туда. Из горящих уже пеленок выхватил ребенка, прижал левой рукой к груди, правой — закрыл его крохотное личико. Свое лицо защитить было нечем — не хватило рук.
Из хаты выбрался обгорелый и уже слепой.
— Я стану твоими глазами, — сказала в тот день Оксана.
Он боялся, что со временем привыкнет, сживется с непроницаемой тьмою, с вечной ночью и забудет, как с восходом солнца розовеет небо, как искрятся росы, забудет ночные огни города, растеряет в памяти лица друзей, знакомых, забудет детскую усмешку Оксаны, ее глаза — все, все забудет...
— Не забудешь, любимый. Никогда не забудешь, — уверяла жена. — Я буду твоими глазами!
И правда, с Оксаной он все «видел». Она не уставала смотреть за двоих, никогда не оставляла его одного с самим собой, была ему и поводырем, и учительницей. Ночами, когда прекращалось движение машин, учила его самостоятельно ходить по городу, а сама шла следом, остерегала, напоминала забытое.
Так было до вчерашнего дня.
А сегодня Иван Александрович в квартире один. В гардеробе висит одежда Оксаны, на кухне — еда; сваренная Оксаной, настольные часы, неделю назад заведенные ею, продолжают отсчитывать время, а ее нет.
«Почему же до сих пор никто не звонит?» — нервничал Павлий.
Чтобы не чувствовать себя совсем одиноким, включил радио. Шла передача о Вселенной. Ученый-астроном говорил спокойно, уверенно, словно все те галактики создал сам. Он назвал несколько звезд-солнц, назвал их величину, силу светимости, пояснил, как путем сложных расчетов удается установить их отдаленность от Земли.
— Некоторые звезды от нас так далеко, что когда какая-нибудь из них погаснет, ее свет еще долго виден на Земле…
«Как это можно видеть погасшее светило? — задумался Павлий. — Абстракция какая-то. Но ведь так оно и есть на самом деле». Он попробовал восстановить в памяти картину звездного неба. Сначала не удавалось. Перед внутренним взором стояла необъятная чернота, глубокая, отпугивающая. И вдруг будто кто-то включил рубильник — в небе, в созданном его воображением небе, вспыхнули тысячи звезд. Он увидел их совсем близко. Увидел, что у каждой звезды разный цвет, что каждая имеет не одинаковую силу светимости и что все они не застывшие, а в движении, плавном торжественном движении: они вращаются, плывут...
Павлий почувствовал головокружение, опустился на стульчик около рояля. Он только что видел свет погасших звезд...
Осторожно коснулся пальцами клавишей. Когда-то он немного играл. Но сейчас звуки рождались неуверенно, были какими-то расплывчатыми.
Нет, он не может больше ждать телефонного звонка, терпение его кончилось.
Павлий решительно встал, подошел к гардеробу, надел пиджак и шляпу, взял тонкую металлическую палочку — своего «проводника». И в этот момент зазвонил телефон. Натыкаясь на мебель, Иван Александрович подбежал к нему, схватил трубку:
— Я слушаю.
Нет, это не тот звонок, которого он ждал и боялся. Это звонил парторг института, напоминал о собрании, которое должно состояться вечером.
Иван Александрович, вздохнув, положил трубку, вышел из квартиры.
Одиннадцать ступенек — площадка, одиннадцать ступенек — площадка... Всего с пятого этажа до первого восемь площадок, восемьдесят восемь ступенек. Он, правда, уже давно не считает их. Сначала, пока непривычная тьма была особенно черной, считал. Теперь каким-то неизвестным раньше, а ныне разбуженным чувством угадывал, где он находится, когда нужно повернуть, когда остановиться.
