Примерно через десять минут счет становится три – два. Подачи, которые ее отец называл «мячами», а не «страйками», едва ли выходили за пределы базы, и если бы с нами играл настоящий отбивающий, он бы ни за что на свете не замахнулся.
Мне не стыдно признаться, что я возбуждаюсь, наблюдая за своей девушкой, которая соревнуется со мной. Она так хорошо выглядит на фоне пустого стадиона за ее спиной, заходящего вдалеке солнца и капелек пота, выступившего у нее на лбу. Я хочу слизать их с нее, но проблема в том, что я сижу на корточках за домашней базой с сумасшедшей эрекцией, а несколько моих товарищей по команде собрались на нас посмотреть.
Они действительно портят настроение, но в то же время это – летний вечер на моем родном поле. Со мной мой сын, моя девушка и мой брат, а также Монти и все остальные ребята из моей команды. Вся моя семья здесь, а завтра все изменится. Итак, я постараюсь насладиться всем этим, пока еще могу.
– Полный счет, Милли, – говорит Монти, когда я снова бросаю мяч в ее сторону.
– Последний удар – это страйк, – кричит она.
– Тебе нужны очки, старина.
Монти посмеивается у меня за спиной, изображая судью. Он судит гораздо жестче, чем, вероятно, судил бы, если бы это был кто-то другой, а не его собственная дочь.
Миллер упирается пальцами ног в землю, меняя позу. Она отводит локоть назад, одновременно покачиваясь на пятках, прежде чем проделать полный круг, взмахивая рукой. Ее движения такие плавные, такие отработанные, хотя она не делала этого уже много лет, но я знаю, что такое мышечная память. Когда подача так глубоко въедается в твое тело.
Неоновый мяч взлетает, ударяясь о мою ладонь, когда я его ловлю. Он близко, прямо на краю базы, поэтому я держу перчатку закрытой именно там, где поймал его, ожидая вердикта Монти.
Я бы назвал это страйком, и не только потому, что в противном случае я рискую сегодня вечером остаться без секса, но и потому, что это была отличная подача.
– Мяч, – заявляет он.
– Это уок.
– Чушь собачья!
– Побежали!
Я ликую, торжествующе вскидывая над головой руки, и продолжаю стоять, с издевательской ухмылкой глядя прямо на Миллер, которая замирает, не веря своим глазам.
Монти поддразнивающе смеется, и становится очевидным, насколько сильно он привил своей дочери дух соперничества и трудовую этику.
– Папа, последние два вердикта были ужасными.
Исайя держит Макса за руку.
– Убийца Миллер! Горячая няня, у тебя чертовски сильная рука.
Бросаясь к Миллер, я перекидываю ее тело через плечо, как мешок с песком. Мчусь к первой базе, обыгрывая базы так, словно только что выиграл турнир «Большого шлема»: одна рука прижата к ее бедру, другая сжата в кулак.
– Отпусти меня, Родез. Ты ни разу за всю свою карьеру не обыгрывал базы. Перестань выкаблучиваться, будто ты знаешь, что делаешь.
Я не могу удержаться от смеха. Миллер – злючка, склонная к соперничеству.
– Прогуляемся? – поддразниваю я. – Типа круга позора, Миллс.
– Я тебя ненавижу. Судья был у тебя в кармане!
Посмеиваясь, я продолжаю свой уок к домашней базе.
– Боже, я так люблю выигрывать.
– Отпусти меня! – Миллер шлепает меня пониже спины. – Господи. Я и забыла, какая у тебя твердая задница.
– Как, черт возьми, ты могла об этом забыть? У меня там со вчерашнего вечера следы от твоих ногтей.
Это, наконец, вызывает у нее искренний смех.
– Отвратительно. – Исайя закрывает Максу уши, разворачивая его к семьям и друзьям команды. – Идем, Максик. Миллер и твой отец невероятно счастливы. Нам, одиноким мужчинам, не стоит это слушать.
У домашней базы все еще слишком много народа, и, прежде чем поставить Миллер на ноги, я отношу ее на питчерскую горку, чтобы немного побыть наедине. На ее лице снова эта слишком широкая улыбка, но похоже,
Когда она вернется к работе шесть дней в неделю по двенадцать часов, я хочу, чтобы она помнила об этом. Каково это – быть окруженной людьми, которые любят ее и которых она тоже любит. Что жизнь – это гораздо больше, чем деньги, которые ты зарабатываешь, или статус твоей работы. Жизнь – это погоня за радостью.
Но затем улыбка Миллер исчезает, и она прижимается к моей груди.
– Я ненавидела все, что было связано с этой вчерашней фотосессией, – наконец признается она. – Ненавидела снова надевать этот халат и слышать, как меня называют шеф-поваром. Я должна быть взволнована. Моя карьера стремительно развивается, и я думала, что это будет похоже на мечту. Мою мечту.
Я не знаю, что мне следует сказать, когда она говорит такие вещи. Согласен ли я? Не согласен? Я просто хочу, чтобы она была счастлива, и до вчерашнего вечера я думал, что это даст ей ее карьера.
– Если это не было похоже на мечту, тогда на что же это было похоже?
Она поднимает на меня взгляд, положив подбородок мне на грудь.
