От одной мысли об этой схеме Ви чуть не вывернуло от отвращения к себе самому. Кто он, арасачий выродок, чтобы поступить так с рокербоем, с человеком, воплощавшим собой свободу? Да это было бы ебаным кощунством!
И это противоречие добавляло к его безумию еще одну яркую болезненную ноту. Наемник не мог смириться. И одновременно он не мог обречь любимого человека на существование в самых глубинах его худшего кошмара. И это разрывало основы личности Ви в клочья.
Это вынуждало его буквально выть. И он выл, хули скрывать. В голос. Наверняка насмерть пугая редкие патрули Стилетов. Потому что — а че бы нет, блять?! Кто его сейчас остановит, а?!
Еще хуже были мысли о том, каково приходилось самому Джонни. Для того все исходы в этой истории были говно: если они добудут у арасачьей суки инфу о Микоши — жить рокеру оставалось пару дней, если их пристрелят на встрече — и того меньше, а если их просто пошлют нахуй — то Сильверхенду доставалось по итогу тело соло. Все варианты были хуйней — врагу не пожелаешь. Да только рокербой был ничуть не менее упертым, чем сам Ви — хрен он отступится, он заставит наемника найти другой вариант выжить, а себе — обнулиться.
Но что бы там ни думал и ни чувствовал по поводу происходящего и грядущего Джонни, он хотя бы имел возможность это скрывать, исчезая в глубинах их общего сознания. У Ви такой возможности не было. И именно эта проблема привела его сюда, забитого блокаторами под завязку.
Запнувшись об острый камень носком кеды, соло чуть не навернулся, но удержался в последний момент. Облизнул искусанные в кровь губы, озадаченно взглянул себе под ноги и двинулся упрямо дальше.
Ви не хватало того времени, когда все было просто, как банальный револьвер без наворотов. Просто желать славы и денег было неимоверно легко — въебывай с отдачей, бери заказы, не думай о справедливости, правильности, нечистоплотности корп, не страдай над каждой, блять, историей, не думай о предпосылках, о двойном дне каждого заказа. Но теперь он был тут: без желания грести эдди горами, без желания ловить восхищенные улыбки в Посмертии. Он хотел сломать систему, позволявшую зажравшимся мудакам калечить жизни пачками. Он хотел теперь ловить одну улыбку, да пусть даже не восхищенную, хотя бы одобрительную… Но вскоре ему не светит никакой, блять, улыбки. А насчет узнавания… Да лучше б основная масса вовсе не знала его ебла. Потому что скоро корпы будут его искать. Носом рыть землю, сука.
В голове его все мешалось: концерт, вбивающиеся прямо в мозг строки из песен, Джеки, закрывающий глаза навсегда в такси Деламейна, черная бездна бешенства и боли, чистая ярость прогулки по Арасака-тауэр, заказы, киберпсихи, оглушительное голодное желание и ослепляющее возбуждение, дым сигарет в рассекающем черноту неоновом свете, двойное сердцебиение в темноте, запах никотина, пота и кожи, живое — такое живое, живое, живое! — тепло и тяжесть несуществующего тела. Невообразимая, безбрежная, без конца и края, разрывающая его на части любовь, — до крика, до стона, до невозможности ее выносить и оставаться вменяемым — слишком огромная и всепоглощающая. Какое-то безусловное желание заботиться, защищать и оберегать. Быть рядом.
Он сходил с ума — просто, грубо, обыденно, без затей, но силился осознать и принять это как-то издалека, отстраненно. Словно бы это и не имело к нему отношения.
И это было безумием, если подумать хорошенько, подумать трезво: человек, которого он любил, был давно мертв, был, блять, слепком сознания, энграммой, засевшей глубоко в его мозгу, нереальной, образом. Потрясающе живым, живее многих, горячим, ярким, желанным, лучшим на свете, единственным для наемника. Кажется, единственным сейчас и навсегда.
Все эти мысли, все давление последних недель, вся ярость, вся любовь, вся тоска, горе и боль, переполнявшие его, погребавшие под собой, вызывали идиотское желание упасть на песок, уставившись в небо, и орать. Орать без конца, срывая глотку, пока он не останется без голоса, без единого чувства, без малейшего проблеска сил.
Засмотревшись на мутный диск луны, в какой-то момент Ви снова споткнулся обо что-то, навернулся, ободрав колени о мелкие камни, но в этот раз встать уже не смог — осознал внезапно, переполненный раздирающими эмоциями до самых краев, что не может вдохнуть. Совсем. Как ни старался. Глотку сжал какой-то странный спазм, не позволяя воздуху пройти в легкие.
Выпростав из-под себя ноги, соло подался назад, усаживаясь на песок, пытаясь распрямиться и побороть странный ком в горле — сглотнуть, откашляться, набрать кислорода. И, может быть, все эти попытки и не стоили бы того, если бы Джонни… Ох, Джонни, блять! Блять!! Блять!!!