— Я тоже скучал, — показушно умилился рокербой, только разве не приподняв авиаторы, чтобы артистично смахнуть несуществующую слезу. Но после резко подобрался, видимо, окончательно заебавшись от ожидания. Терпением Джонни и в спокойной обстановке не славился, а уж тут оно, видимо, и вовсе прохудилось. Левая рука соло, сквозь плоть которой привычно уже просвечивали, казалось, хромированные элементы и кибернетические красные связки, потянулась к гитаре, все еще прячущейся в объятиях кофра. Пальцы вновь на миг замерли над инструментом, прошлись по воздуху недоверчиво почти с лаской, а затем хищно и привычно сомкнулись на грифе. Голос рокера внезапно приобрел металл и сделался жестким, командным. — Ладно. Работаем.
Четко Ви запомнилось, как Сильверхенд, уже стоя на сцене, но еще до начала выступления подстраивал гитару, подкручивая колки. DeLuze Orphean родной тяжестью удобно лежала на его бедре, пальцы действовали ловко и профессионально — наемник ни хрена не представлял, что именно делает рокербой, но общее значение жестов и понятия сами проявлялись в его мыслях, словно плавно перетекая из сознания Джонни. А потом рокер закончил, обернулся к Денни, привычно дал отмашку… и где-то на первых же диких хриплых гитарных запилах вступления, выдирающих душу энергетикой, Ви накрыло раскалённой лавиной двойного комплекта эмоций. Следом за ведущей электрогитарой вступили ударные, вбивающиеся на пределе громкости ритмично куда-то под дых, подключился размеренно и глухо бас, и все это вместе сплеталось в гремящий чистейший магический, блять, поток, сносящий кристальной лавиной все лишнее. И оставался только голый дикий восторг заходящегося на пределе сердца.
Сильверхенду на сцене, как оказалось, нихуя не нужна была никакая раскачка, он разом необъяснимо впадал в этот музыкальный транс. Сколько бы ни твердили о том, что группа была нужна рокербою лишь для достижения его анархистских целей, соло четко сейчас ощущал безумное погружение Джонни в происходящее до последней самой мелкой частички души. Он невообразимо становился этим музыкальным ураганом, отрешаясь от всего окружающего. Он был глобальной идеей, он был режущим и хлещущим наотмашь отрезвляющим жестоким словом, он был ревущим цунами гитарных запилов, вгрызающихся в самое нутро. Он был началом и был концом. Он одновременно рождал этот взрыв, был его причиной. И в то же время пылал лишь пламенем последствий, отдавался роли проводника этой запредельной энергетики.
И только здесь, в этом чудовищном месиве почти наркотического драйва, слепящего света, отзвуков восторженных воплей толпы и партий разных инструментов, сплетающихся в единое, прекрасное, идеальное полотно, рокер выплескивал разрывающую его почти всегда изнутри бешеную, бесконтрольную мощь жадной бездны, отравляющую его своим переизбытком, ту, что вечно требовала от него воротить какую-нибудь невообразимую хуйню. И Ви, сам буквально заходясь в пьянящем и бездумном экстазе несущего его потока, отстраненно охуевал — как конструкт Сильверхенда, блять, еще не разорвало на тысячу маленьких энграммных рокеров-террористов от передоза этой энергии без такой возможности стравить пар?
Рокербой хотел с отвращением и сожалением обнять этот мир. Разбудить его шокирующим электрическим ударом, внезапным выстрелом и выебать жестоко до самого нутра, получив наконец-то удовлетворяющий его отклик. Взорвать его нахуй, разметав упорную стену отчуждения и отрицания. Залезть в каждую голову и оставить там выжженный намертво след, не дающий ни секунды покоя. Хотел изменить — вот что было главной целью. И это изливалось посредством его пальцев, его сознания через струны вовне, оглушая пламенем и искренностью, болью и призывом, яростью и любовью. И он сам сгорал в радиоактивный пепел, безжалостно раздавая себя с каждым аккордом. И толпа принимала его, брала Джонни по частям, восторженно давилась им, обожая до предела. И он обожал и ненавидел их в ответ.
Быть Сильверхендом на сцене было охуительно, мучительно и бесподобно. Наемника где-то глубоко внутри их общего сознания раздирало на части и выворачивало наизнанку, несло на волнах гитарных рифов и уничтожало раз за разом каждым ревущим запилом содрогающихся струн. Он пылал в этом огне и возрождался, чтобы теперь уже заставить гореть все вокруг. И не было на свете ничего честнее и чище этого взрыва и сплава музыки и слов.
Где-то рядом Керри несло на той же уничтожающей, сносящей все преграды волне, он вбивал знакомые Ви до каждого слова строки в микрофон бархатистым изнемогающим голосом, то сливаясь со стойкой, то рисково отбрасывая ее в сторону и отдаваясь гитарному ритму, опасно кружа по сцене в пьяном угаре, угрожая неосторожно уебать грифом вовремя не посторонившихся. И Джонни отступал, ухмыляясь так же безумно, давая Евродину пространство, помня где-то глубоко внутри за всем этим драйвом истинную причину происходящего. Это было вечером Керри, что, впрочем, совсем не мешало рокеру получать свой экстаз от происходящего. В последний раз.