Три дня они всей командой оттирали, мыли-драили-чистили, сушили, гладили, перебирали, а также подкрашивали и лакировали, промазывали швы и делали мелкую починку, готовя дом к хорошей, качественной консервации на зиму, а может, и на весну, это как уж бог управит и… Настолько все упахивались, что к ночи Ева буквально доползала до своей кровати и засыпала мгновенно, стоило ей укрыться одеялом.
Ну а на четвертый день они все всемером провели придирчивую ревизию и приемку результата своего коллективного труда и пришли к единогласному выводу, что дом «вылизан» до блеска, как у… упустим это сравнение, сделанное одной из подруг Веры Ивановны. Одним словом, дом сиял, благоухал и был идеален во всех отношениях.
Во-о-от… только на следующий день Ева отчетливо поняла, что не может находиться одна в доме, настолько ее вдруг придавило внезапное, предательски навалившееся чувство одиночества и какой-то глухой, бесприютной пустоты, что даже сердце тихонько так защемило.
Она бродила по комнатам, дотрагивалась кончиками пальцев до любимых вещей, и ей казалось, что она слышит голоса родных, свой счастливый детский смех, запах бабушкиной выпечки, а из мастерской доносится звук точильного станка деда Олега, а папа, повышая голос, доказывает какому-то коллеге что-то по телефону, тогда еще старому, проводному и с дисковым кругом, а мама звонко смеется, слыша его голос, доносящийся даже до нее, и помешивает большой ложкой малиновое варенье, которое варится на плите в старинном медном тазу, – и все эти тысячи тысяч мелочей, слов, улыбок, вздохов и хохота, скопившихся за эти годы, живут своей жизнью, и дом дышит ими и плывет по времени вместе с ними…
Только сейчас во всей полной мере, делавшей больно сердцу, Ева внезапно поняла смысл избитого и затасканного миллионами повторений выражения – «цените каждый миг, который проживаете, он неповторим».
Да, неповторим и прекрасен, и понимаешь, что в тот далекий момент, когда все родные и любимые еще были живы и счастливы и объединены общей любовью, как самой великой защитой в мире, когда варилось варенье и шкодили дети, пеклись пироги и ждали гостей, смеялись, шутили, обнимались, пели песни и происходила обычная жизнь, ты думал о какой-то такой глупой ерунде, и расстраивался по настолько пустым причинам, и обижался на какую-то совершеннейшую фигню…
А надо было впитывать в себя каждое мгновение жизни и проживать ее, ощущая всем сердцем – всеми мыслями и эмоциями находясь в моменте, смакуя и запечатлевая каждую каплю его светлой радости и то настоящее, подлинное и такое мимолетное счастье…
До наворачивающихся слез, до горечью вставшего в горле и груди ощущения потери и… и тягучего одиночества вдруг ощутила Ева и все свои потери, и оставшуюся там, в зыбком мареве прошлого, ту счастливую жизнь…
И она сбежала и от этой бывшей прекрасной жизни, в которой не могла найти себе сегодняшней места и как-то встроить себя в то прошлое, ушедшее и растившее во времени счастье, и от нынешнего печального и такого неожиданного расставания с мужчиной, который неожиданно стал настолько важен для Евы и даже близок, всколыхнув в ней все эти чувства с такой силой.
Поспешно созвонившись, она договорилась с Иваном Леонидовичем о том, чтобы тот подвез ее до самого города. Ева покидала вещи в свой страшный колченогий чемодан, натолкала в еще одну сумку продукты из холодильника и выскочила из дома, спиной чувствуя, как смотрят ей вслед туманные фантомы родных глаз и улыбаются, благословляя.
Ей невероятно, нестерпимо захотелось как можно скорее оказаться в своей любимой квартире, в московской суете, и даже, бог с ним, пусть будет и световой шум, у нее отличные шторы блэкаут на окнах. Вот там отпуск отгуляет. Побродит наконец по любимому городу, никуда не спеша, вдумчиво, как давно хотела.
Ага, как же, отгуляет она отпуск и побродит туда же – сейчас прямо вот и пошла. Уже на следующий день Ева Валерьевна вышла на работу. Вот объяснил бы кто, как так получается, что у всякого начальства имеется какая-то особая чуйка, благодаря которой оно, это самое начальство, прямо печенками своими чувствует, что его подчиненный расслабился, растекся мыслями в отпускной неге и его можно, как ту зазевавшуюся рыбину, выдергивать на работу подо всякими предлогами в виде ужасных форс-мажоров, ибо потерял он за это время волю к постоянному сопротивлению начальству и вечную настороженность перед его возможными инициативами, а?
Ну вот и Еву, в состоянии расслабленности и непротивления начальственной инициативе, под тот самый форс-мажор и выдернул Антон Ильич, как морковку из уютной грядки, где она пригрелась.
И не сказать чтобы она сильно-то сопротивлялась – накрывшая ее странная тоска и призрачное видение родных в доме так и не отпустили до конца чувств-ощущений Евы, словно тихим эхом дотягиваясь из дома в Калиновке следом за ней аж сюда, вылезая из углов и старинных вещей в квартире.
Так что работа оказалась как нельзя кстати, как отвлекающий и отрезвляющий фактор, возвращающий всякий мистический налет сознания в жесткую и упорядоченную реальность.
