Бабушка не признавала полиэтилен для сохранности, считала, что под пленкой вещи и мебель преют от перепада температур и портятся гораздо быстрей, поэтому они всегда использовали только специально пошитые чехлы или большие льняные простыни. Права или не права была бабушка Яна, непонятно, но все их вещи отлично хранились годами, а благодаря прекрасно подогнанным оконным рамам даже не пылились. Вот только воздух в комнатах и во всем доме замирал вместе с жизнью, когда хозяева надолго покидали его.
Распахнув обе створки окна, Ева с удовольствием втянула в себя просыревший насквозь даже без дождя прохладный воздух.
И в этот момент слева, с той стороны, где заканчивалась их улица, раздался какой-то дикий, животный вой… С надрывом, истово, словно громко рыдая, блажила дурным лаем-скулежом какая-то собака…
– Ничего себе, – подивился Орловский. – И часто у вас тут такое бывает?
– Первый раз слышу, – передернув плечами не то от холодной сырости, не то от жуткого собачьего воя, ответила Ева.
– Вроде недалеко? – вслушиваясь в псовые стенания-рыдания, заметил Павел.
– Это у Митрича, – уверенно определила Ева и объяснила: – У него есть кобель, зовут Казбек. Почему Казбек – никто, даже сам Митрич, не знает, он ему достался от каких-то рыбаков. Не породистый, помесь, вот только помесь каких-то бойцовых собак. Этот Казбек очень своеобразный пес: он ненормально, запредельно предан Митричу, обожает его и может реально загрызть кого угодно, если почувствует от человека исходящую для его хозяина угрозу или сам Митрич отдаст ему приказ «фас». А нападает он всегда тихо, не издавая никаких звуков. Он вообще не лает, не рычит… – осеклась Ева, не договорив своей мысли.
– То есть если он так воет, значит, с Митричем этим что-то случилось, – кивнул понимающе Павел, закончив за Еву предложение.
– Да, – подтвердила она и, развернувшись от окна, посмотрела в глаза Павла и произнесла решительным тоном: – Мне надо туда идти.
– Свежая мысль, – «похвалил» ее за идею Орловский и спросил: – Разгадать природу этого странного явления? Или какой иной резон имеется?
– Резон у меня имеется, – холодным, строгим тоном произнесла Ева. – Если Казбек так блажит, значит, с Митричем какая-то беда стряслась. А я врач…
– Тьфу ты! – в сердцах сплюнул Орловский, прошагал стремительно к Еве и, притянув ее к себе, осторожно-нежно обнял. – Прости, все время забываю, что ты врач. Ты у меня совершенно иные ассоциации вызываешь и влияешь на меня так, что всякое критическое мышление мое отключается. Я-то надеялся сам сходить, уговорив тебя остаться дома.
– Ну, будем считать, что ты попытался, – вздохнула-выдохнула тягостно Ева, уткнулась лбом в его футболку на груди и напомнила: – Идти все равно придется. И поспешить, вдруг ему там совсем плохо. К тому же на нашей улице только в двух домах, и то в самом ее начале, постоянно живут люди. И вряд ли они слышат это завывание и придут на помощь. А даже если услышат, все равно не придут: Казбека все опасаются и сторонятся, хоть он на людей без причины не кидается. Максимум позвонят Ивану Леонидовичу или в полицию.
– Ладно, давай поспешим, – согласился Павел и, поцеловав ее в макушку, выпустил девушку из кольца своих рук.
Чем ближе они подходили к дому Митрича, тем, понятное дело, громче раздавался отчаянный собачий вой, бьющий по нервам, особенно с учетом окружающей обстановки: уже начало темнеть, снова принялся вяло-лениво моросить дождь, а природа вокруг словно напряженно замерла от этих диких завываний.
Такая трешевая себе заставочка под саспенс, как сказала бы медсестра из отделения Евы, очень любившая вставлять в свою речь всякие американизмы.
– А как мы войдем к нему на участок? – вдруг сообразила Ева. – Калитку-то мы не откроем, а даже если и откроем, там Казбек, и он на нас бросится.
– Справимся, – как-то легкомысленно-уверенно пообещал ей Орловский.
– О-хо-хо, – преувеличенно-тяжко вздохнула Ева. – Объяснил бы кто: на кой фиг мне вся эта мутная история впала? А?
– Потому что ты врач, – напомнил ей Павел, посмеиваясь, и подбодрил: – К тому же очень смелый врач.
– Ага, – подтвердила данное утверждение Ева, – вот именно: врач, а не кинолог и не ветеринар, чтобы с агрессивными собаками разбираться.
Орловский остановился, взял ее ладошку в руки, пожал ободряюще, словно пытался передать девушке немного своей уверенности, и пообещал:
– Тебе не надо общаться ни с какими собаками, я постараюсь договориться с этим псом сам. – Приобнял ее рукой за плечи и поцеловал в лоб. – Не бойся.
– Темноты и пугающей неизвестности не боятся только люди, напрочь лишенные воображения, и клинические идиоты, – проворчала Ева. – Психически я абсолютно здорова и устойчива, о чем ежегодно получаю задокументированное подтверждение специалистов, а с воображением у меня все в порядке. Да тут и воображения особого не требуется, под такие-то завывания. – Она кивнула в сторону калитки в заборе, ограждающем участок Митрича, и раздающийся из-за него собачий скулеж, переходящий в завывание.
