Они подошли к калитке, и Орловский, задвинув Еву себе за спину, внимательно осмотрел дверное полотно и запирающее кодовое устройство на нем и, взявшись за массивную ручку, толкнул калитку… а она взяла да и открылась.
И в ту же секунду выматывающие душу собачьи скорбные рулады оборвались, и Ева успела только заметить, как от ступеней, ведущих на крыльцо дома, в их сторону рванулась стремительная темная тень, словно размазываясь по траве.
Орловский сделал большой шаг навстречу летящему на него, как снаряд, телу пса, резко сдернув с правой руки перчатку, протянул руку раскрытой ладонью вперед и издал короткий, негромкий и непонятный звук, услышав который, не долетев до мужчины буквально метр, ошарашенный Казбек остановился, пропахав лапами дорожку от инерции, протащившей его вперед, практически к мужским ногам, и сел на задницу. Павел же, продолжая держать раскрытую ладонь над головой пса, начал что-то тихо, успокаивающе ему говорить.
Ева обалдела, наблюдая за этой сценой, и еще больше поразилась, когда, по сути, дикий пес, не признававший ни одного человека на свете, кроме обожаемого хозяина, тихонько заскулив, словно жалуясь человеку на постигшую его беду и несправедливость, улегся на землю и положил поверх передних вытянутых лап свою несчастную голову, не сводя больных от горя глаз с незнакомца.
– Идем, – повернувшись к Еве и взяв ее за руку, позвал ее Павел, – он нас не тронет.
– Понятно, – произнесла ошарашенно Ева, – не тронет.
И, увлекаемая мужчиной, двинулась вперед, все же обойдя по небольшой дуге лежавшего на дорожке Казбека, и спросила:
– Получается, калитка была не заперта?
– Да, – кивнул Орловский, – странно. При такой-то многоступенчатой системе охраны. И что-то подсказывает мне, что входная дверь в дом также открыта.
Это «что-то», что подсказало Павлу данное предположение, оказалось право – массивная железная входная дверь не заперта ни на один из нескольких серьезных замков, красовавшихся на ней.
– Подожди пока здесь, я проверю, – «попросил» тоном мягкого приказа Орловский, натягивая обратно на руку перчатку, и шагнул через порог в дом.
Спорить с ним Ева не собиралась и осталась стоять у двери, напряженно вслушиваясь в тишину дома. Именно что в тишину, ибо никаких звуков из темнеющего проема прихожей не раздавалось вообще.
Пытаясь хоть что-то услышать, Ева неосознанно шажок за шажком подбиралась поближе так, что оказалась на самом пороге, вытянув голову вперед, когда из сумрака неосвещенного помещения неожиданно образовался-материализовался Орловский, заставив ее дернуться всем телом от неожиданности, и произнес каким-то буднично-спокойным тоном:
– Извини, не хотел тебя напугать. Идем, – протянул ей свою ладонь и порекомендовал: – Только перчатки не снимай на всякий случай.
– Всякий, как я понимаю, уже случился? – заметила Ева, вкладывая ладошку в его руку, и предложила: – Давай свет, что ли, включим, совсем ведь темно.
Свет они включали по мере своего продвижения вглубь дома, а вот в большой центральной комнате свет уже горел.
– Ты включил? – спросила Ева, остановившись в дверном проеме и обводя внимательным взглядом комнату.
– Да. Свет был потушен во всем доме, хотя день пасмурный и без света в доме темновато, – пояснил Павел и спросил: – Ну, что скажешь?
– Первое и очевидное, – ответила ему Ева, – Митрич мертв.
Она вошла в комнату, еще раз обведя всю обстановку внимательным взглядом, и остановила свой изучающий взор на сидевшем на полу возле дивана с вытянутыми вперед ногами и с запрокинутой на край дивана головой Митриче.
Ева подошла к хозяину дома, теперь, наверное, уже бывшему, поближе, сняла перчатку с правой ладони, наклонилась, для чистой проформы приложила пальцы к его шее и тут же, убрав руку, снова натянула перчатку. Опустилась на одно колено, осмотрела по очереди оба запястья Митрича, отодвигая рукава рубашки. Так же внимательно она осмотрела голые ступни и лодыжки покойника, поднявшись с колена, наклонилась над ним, осторожно приподняла голову умершего и внимательно осмотрела его затылок.
– Ну что, – выпрямившись, поделилась своими выводами Ева, – как ты сам понимаешь, на самоповешение и самоубиение данная картина кончины ни разу не похожа. По поверхностному визуальному осмотру могу утверждать, что умер Митрич от обширного инфаркта, в народе именуемого разрывом сердца, вызванного приступом сильнейшего, можно сказать, дикого, буквально животного страха, – указала она Орловскому на застывшую на лице покойника гримасу ужаса, испытанного им в последние моменты жизни. – Причем перед смертью его пытали. Вернее, я бы предположила, что только начали пытать. Или просто пугали в такой лайтовой версии, поскольку запястья чистые, руки ему не связывали, а вот ступни прижгли каким-то металлом, не сигаретами, но тоже не до сильнейшего ожога. Но испугался он, видимо, не пыток.
