Видимо, в этот момент Ева находилась в так называемой глубокой фазе сна, потому что, похолодев от ужаса, она вдруг осознала, что не в состоянии шевельнуть ни рукой, ни ногой. Тело, словно парализованное, не подчинялось никаким приказам, и жесткая, дикая паника начала затоплять ее мозг от ужаса и ощущения полного бессилия, а сердце колотилось так, что Еве казалось, оно сейчас пробьет грудину…
Внезапно не пойми из каких глубин ее сознания или даже подсознания выскочило воспоминание об одной научной лекции, которую она прослушивала бог уже знает сколько лет назад, где сомнолог, то бишь специалист по сну, рассказывал о беспомощном состоянии парализованного сном тела и советовал, если вы проснулись в такой вот момент, для «разблокировки» организма начать активно вращать глазами, что вызовет быструю «разморозку» лицевых мышц, после чего следует активно корчить рожи, работая этими самыми лицевыми мышцами, и уверял, что следом за этим упражнением тело выйдет из сонного паралича достаточно быстро.
Все, что могла сейчас делать Ева, это невероятным волевым усилием, преодолевая и отодвигая душившую всякую разумную мысль панику на задний план, сильно сопеть и вращать этими самыми своими глазами. И офигеть! – но на самом деле ее лицевые мышцы «отморозились», и Ева тут же принялась «работать» ими с особой интенсивностью, а вскоре, причем достаточно быстро, она почувствовала, что может уже пошевелить рукой… и почти сразу ногой… Она забилась на кровати, пытаясь скинуть с себя напавшего на нее человека, и, ухватившись руками за накрывшую ее рот ладонь, старалась отшвырнуть, сбросить ее со своего лица.
– Тише… – прошептал кто-то ей прямо в ухо, обдав своим, как показалось Еве, буквально обжигающим дыханием, и навалился уже всем телом и, сильнее прижав к матрацу, не позволяя Еве шевелиться, повторил: – Тише, Ева, успокойся.
Но она не могла тише – не могла, и все! Она билась под прижимающим ее к кровати телом, как заяц, попавшийся в силки, – со злой решимостью побороться за свою жизнь, увеличивавшей ее силы в несколько раз – она крутилась под его сильным телом, выворачивалась и беззвучно выла…
И тогда на какой-то краткий миг ладонь внезапно вдруг убралась от ее рта, но не успела Ева закричать, как в следующую секунду ее губы накрыли чьи-то губы… не жесткие, насилующие и наказующие – нет, мягкие, уговаривающие, словно успокаивающие…
Она узнала эти губы и этот поцелуй почти мгновенно, наверное, она бы узнала эти губы, их вкус и нежность, и запах мужчины, которому они принадлежат, из всех миллиардов мужчин на Земле, отчего-то подумалось ей стрельнувшей, словно молния, как электрический разряд, в мозгу мыслью.
– Вот так, – резко оборвав поцелуй, прошептал ей в самое ухо Орловский, снова обдав жаром своего дыхания, и повторил: – Тихо, Евочка, тихо. Прости, что напугал, по-другому нельзя было. У нас «гости».
– Какие? – спросила-прошептала она.
– Совершенно определенно незваные, – все так же прямо в ухо произнес он и распорядился: – Вставай тихонько, чтобы ничего не скрипнуло, тапочки не надевай, держись за меня, и идем.
Задавать в самый неподходящий момент уточняющие вопросы из серии «хочу все знать» – куда идем? зачем? а что мы будем делать? и тому подобные – она, понятное дело, не стала. А принялась действовать согласно выставленным мужчиной указаниям: поддерживаемая его надежной рукой, Ева с максимальной осторожностью выбралась из кровати, не скрипнув ни одной пружиной, и, вцепившись в его локоть, последовала за ним к выходу.
Орловский приоткрыл дверь и замер, несколько мгновений вслушивался в тишину дома, после чего несильно пожал холодную ладошку Евы, давая ей знак, что надо двигаться вперед. Они вышли в коридор второго этажа и, соблюдая осторожность, медленным шагом направились в ту самую крайнюю комнату, в которой их больше суток назад застал скорбный вой Казбека.
Пропустив Еву вперед, Орловский замер на какое-то время на пороге, чутко «сканируя» пространство вокруг. И проскользнул следом за ней, сделав это столь плавным движением, что взбудораженному разуму Евы в темноте, в которой еле различимы были даже очертания предметов, показалось, что он не вошел, а словно пролился-переместился, как вода, в неширокую щель между дверным полотном и косяком.
Медленно-осторожно закрыв за собой дверь, Павел взял Еву за руку, подвел к большому старинному шкафу и, очень осторожно приоткрывая, буквально по миллиметру, и вслушиваясь, отворил теперь эту дверцу и указал кивком Еве в его глубины.
Даже если ей и хотелось возразить и поспорить по поводу столь неэкзотичного места и смехотворного метода для пряток, ничем этого своего желания Ева не проявила и не выказала, просто шагнула в шкаф и сразу развернулась, чтобы прижаться спиной к его стенке. Орловский шагнул следом за ней, закрыв за собой тяжелую солидную дверцу, сунул ей в руку смартфон и прошептал:
