Так что с ними обоими случилось? Почему они позволили себе столь высокую степень откровенности друг с другом? Ведь он сказал Еве чистую правду: для нее он нивелировал свои границы. Понятно, что далеко не все, но многие, и пусть их общение не стало истинным исповедальным очищением, как говорится, до дна, и все же… Может, сработал так называемый эффект попутчика, когда человек начинает рассказывать незнакомым людям в поезде о своей жизни такие детали и подробности, которые никогда бы себе не позволил со знакомыми людьми.
А что, вполне вероятно. Ведь если посмотреть на ситуацию в этом ключе, то получается, что оба они совершенно неожиданно оказались в одном «поезде-доме», при этом абсолютно не зная друг друга. И понимали, что через совсем короткий промежуток времени выйдут каждый «на своей станции» и вряд ли когда-нибудь еще увидятся.
А если быть объективным и честным, то у Павла на душе понабралось тяжести за последние три года, а в тайгу не свалишь, чтобы очиститься и перезагрузиться, – дела и работа не отпускают пока даже в короткий отпуск. И видимо, у Евы много болезненных чувств скопилось за такие-то тяжелые четыре года, которые пришлось ей пройти и выстоять. Как бы она ни держалась и ни хорохорилась, но видеть, как у тебя на глазах уходит близкий, любимый человек, и осознавать свое бессилие – это… не просто больно, это тяжелейший крест и испытание. Можно и сломаться.
Как любой адекватный человек с нормальной психикой, примеряя к себе ее ситуацию, Павел честно признавался, что ни за что не хотел бы проходить такое испытание и никому бы не пожелал.
А тут вдруг внезапная встреча – мимолетная, но яркая, красивая, с дивным, чувственным сексом, дающим возможность по-настоящему отключиться от всех нервных перегревов и стрессов. И хоть немного, но очиститься от накопленной душевной усталости и боли и просто жить и дышать. Им обоим, именно в этот момент, просто жизненно необходимы были и буквально требовались отдых, душевный покой и некая перезагрузка сознания, что они и получили по счастливому стечению обстоятельств. Размышляя в таком ключе, приходится признать, что им обоим повезло с этой встречей необычайно, пожалуй, что и на уровне чуда какого-то.
Павел не жалел ни мгновения о том, что настолько разоткровенничался с девушкой, ни об одном своем признании и ни об одном своем слове, мало того, он точно знал, что, поскольку дал ей свое обещание, он непременно расскажет Еве и о других обстоятельствах своей жизни.
«Только для начала надо придумать, как вернуть ее в свою постель и общение к прежней, сложившейся между нами открытости», – напомнил себе, усмехнувшись, Орловский.
Привыкший всю свою жизнь ставить перед собой цели, разрабатывать план и продумывать конкретные этапы для достижения намеченного, Орловский, успокоенный мыслью, что, полагаясь на интуицию, эту задачу он обязательно решит, открыл глаза, вдохнул поглубже, задержал дыхание, потом, медленно выдохнув, выпрямился в кресле и, активировав погасший за время его затянувшейся задумчивости экран ноутбука, вернулся к своей работе.
Он что-то увлекся и засиделся, разгребая скопившиеся за эти дни бумажные завалы и задачи, требовавшие его личного участия и решения. А когда, оторвавшись от компьютера, посмотрел в окно, сообразил, что уже далеко за полночь. Кинул взгляд на часы на экране – действительно, третий час ночи!
Не очень Орловский уважал такие вот ночные рабочие «посиделки», но уж так все совпало сегодня, как говорится, «все в кучу»: их с Евой короткий момент «протрезвления» от прелести, очарованию которой они поддались, его размышления на эту тему, и тонкая печаль сожаления, сопровождающая эти трезвые мысли, и «побег» в работу, на самом деле требовавшей его внимания.
Ну вот вам и ночь.
Природа, видимо, чтобы его подбодрить и поддержать, накрыла Калиновку первым робким снежком, укрывшим все окрест легким пушистым покрывалом.
Павел выключил ноутбук и лампу на столе, чтобы свет не бликовал на стеклах, мешая его созерцанию, подошел к окну и смотрел, как медленно-торжественно падают крупные, редкие снежинки, вплетаясь в узор того самого одеяла.
Такая торжественная и умиротворяющая красота…
Он стоял, смотрел и размышлял, а не выйти ли на улицу – подышать этой морозной снежной свежестью и полюбоваться картинкой, что называется, «из первого ряда».
И уж было уговорил себя и даже начал поворачиваться, чтобы отойти от окна, когда уловил боковым, периферийным зрением некое диссонирующее с «текстом картинки» движение за окном.
Первое, что сделал Орловский, – буквально на автомате, на вбитых в подкорку рефлексах, скользнул вбок, уходя от прямого видения со двора, и прижался плечом к стене рядом с окном. И только после этого маневра, чуть наклонив голову к окну, он принялся осматривать территорию, видимую с его точки, сектор за сектором, квадрат за квадратом – внимательно и сосредоточенно.
