Мартын незаметно нажал на мизинец Любы, давая понять, что с женщиной напротив нужно говорить, аккуратнее выбирая слова.
Эвриала ухмыльнулась, заметив этот жест.
— Не бойся, бес, меня давно не смущают вопросы людей, я привыкла. Твоя хозяйка — милая девочка, а то, что она обо мне никому не скажет, я уверена. Ты, друг мой, гарант этому. Она станет очень сильной со временем, я в это верю, возможно, даже поработаем вместе когда-нибудь, но пока — обычная любопытная малышка, с которой я совсем не против поболтать.
Сам знаешь, что скрывать свою сущность не просто, а когда есть возможность не притворяться, то это дорогого стоит.
Мартын кивнул, хотя явно напрягся, он был уверен, что никто не становится лучше со временем, а Эвриалу он похоже знал неплохо.
— Любочка, — продолжила Горгона, — последним моим мужем был колдун, он знал, кто я и готов был принять это. Но чувства иногда уходят, оставляя после себя раздражение и горький осадок.
С таким, как Мартын, проще, если надоест, он может изменить внешность, но всё равно будет тебе предан и не обманет.
— Мы не… — начала было Люба, но бес снова осторожно нажал на её мизинец.
— Я, хоть и не такая, как все, но всё-таки женщина. Моего избранника выводили из себя мои волосы. Сначала те, которые иногда забивали слив в душе, несмотря на то, что это всего лишь на сутки, ведь потом они обращались в пыль. Затем они злили тем, что начали на него шипеть и пытаться укусить. Моих змеек можно понять, обоняние их не подводило никогда, а от него частенько, хоть и едва заметно, но всё же пахло посторонней женщиной, её любовью…
Максимилиан, так его звали, настолько привык видеть меня милой, что совершенно забыл, кто я на самом деле.
Я терпела, надеясь, что всё наладится но, когда однажды случайно вернулась домой раньше, чем планировала, то застала его в своей спальне с юной красоткой…
В общем, в том году я продала через посредников в одну из частных коллекций очень реалистичную и красивую скульптуру «Разоблачённые любовники». Чрезвычайно тонкая работа, это отмечали все эксперты, так что — очень дорого продала.
Иногда просят сделать статую тигра, медведя или орла, например. В основном шейхи любят такие вещи. Тогда договариваюсь с работниками зоопарков или заповедников, где этих животных расплодилось слишком много, и выполняю заказ. Процедура безболезненная, практически моментальная, животные даже не успевают ничего понять.
Всем кто каменеет, я дарю вечность. Сколько они бы прожили? Максимум десяток лет, в неволе возможно пару десятков, конец-то всё равно один. Мир жесток.
Вы были когда-нибудь в зимнем саду дворца графа Воронцова, что находится в Крыму?
— Нет, — смущённо ответила Люба. — Я, к сожалению, никогда не была в Крыму, а уж тем более во дворце.
— Что ж, у тебя всё впереди. Когда окажешься там, обрати внимание на скульптуру маленькой девочки из белого мрамора. Это — моя работа.
Все полагают, что некий итальянец Квинтиллиан Корбелини создал её. Но если внимательно присмотреться, то видно, что это настоящий ребёнок. Сохранилось всё, даже оспинка на руке, лёгкая помятость платья, в которое мы её тогда снарядили.
Девчушка была в восторге от столь милого наряда, это и сейчас бросается в глаза, ведь её отец, конюх, не мог купить бы дочке ничего подобного. Она кокетничала, кружилась, ходила на цыпочках, чтобы казаться выше и старше, так и шагнула в вечность в этом красивом платье, с милой улыбкой на лице.
— Вы превратили её в камень? — ужаснулась Люба. — Живого ребёнка?
— Не осуждай меня раньше времени, девочка, — ответила Эвриала. — Единственная моя вина только в том, что никак не могу вспомнить её имя. В остальном я не вижу своей вины. Жить этой девочке оставалось совсем немного, она была смертельно больна, хотя внешне этого и не заметно. Малышка и так из-за болезни очень сильно отставала в росте от детей её возраста. От этого же недуга умерли и две старшие дочери того конюха, приблизительно в том же возрасте.
Когда проявились те же симптомы, что и за неделю до смерти у сестёр этой маленькой проказницы, её господин и мой хороший друг граф Воронцов, пожалел ребёнка, поэтому пока она не утратила детской прелести и не превратилась в измождённый болезнью труп, попросил меня сделать её вечной.
Отцу сказали, что отправили его дитя за границу на воды, а потом, что она осталась там жить навсегда и работает прислугой у знакомых графа.
Иногда Воронцов, чтобы конюх думал, что дочка жива и излечилась, она даже высылает ему часть своей зарплаты, давал тому немного денег до самых последних дней его жизни.
А спустя год мужчине показали скульптуру, объяснив, что это работа итальянского мастера Корбелини, которая сделана совсем недавно. Он увидел мраморную дочь живой, жизнерадостной, в красивой одежде, и долго благодарил графа, улыбка не сходила с его счастливого лица.
— Но, это же была неправда, — тихо вздохнув, произнесла Люба, она почти плакала, было очень жаль и малышку, и её отца.
— Всё лучше, чем страдания человека, который хоронил бы уже третью дочь, — ответила девушке Кицу вместо Эвриалы.
