А вот и платяной шкаф, бурый с потёртостями – сутулый старый мишка, заколдованный и обречённый на камерное существование. Тяну за его скрипучую лапу-дверцу. Из тёмного нутра навстречу медленно выползает тяжёлое сырое облачко, спрятанное и томящееся здесь, уж не знаю сколько. Оно бесшумно настороженно бредёт по потолку и ловко скользит в оконные щели, даже не поблагодарив за спасение. Обвожу взглядом комнату. Здесь всё просто, можно даже сказать простовато – голые стены, как будто стыдящиеся своего нелепого, но здесь, в Индии, похоже, широко уважаемого розово-пирожного цвета и деревянная мебель: стол между кроватями, стул – покорные служивые, стойкие во всех смыслах и тоже, кажись, заколдованные. Звучно вздыхаю, сама не знаю, отчего: то ли от душевного подъёма, то ли от смятения. Задёргиваю занавески. Пусть всё пока остаётся таким, каким было.
Вхожу на кухню. Какая же она раздольная! Здесь можно танцевать! Напротив оконного света стоит полинялый, но ещё крепкий кухонный сервант на четырёх мощных металлических ногах в тонких чулках из патины. В глубине зеркальной, местами почерневшей полочки застыл мохнатый паучок-сторожила. «Скоро предстоит выселение, уважаемый,» – говорю ему негромко. А тот и ухом не повёл, лишь качнулся на своей мелкой плетёнке вверх-вниз от порыва моего дыхания. Глуховат. Пенсионер, поди.
Включаю в розетку холодильник, то ли светло-зелёного, то ли грязно-голубого цвета, невысокий, на подставке. Тот чуть ли не подпрыгнул, закудахтал. Не доволен, что потревожила. И он не первой молодости. Подхожу к растянувшемуся вдоль окон, покрытому кафелем рабочему столу. В него встроена раковина и газовая плита, не сводящая с меня всё это время оба свои глаза-горелки с несимметричными фингалами – подгоревшими жирными подтёками. Под столом, в серой нише – посуда: пара тарелок, стаканы, сковорода с неравномерно-выпуклым дном и паутиной вместо крышки. Да уж, работы здесь предстоит немало.
Возвращаюсь в гостиную, останавливаюсь у настенного календаря с изображением снежной вершины. Гималаи, наверное. В тонкой красной рамке передвижного окошка-курсора застыла дата. Видимо, тогда здесь в последний раз кто-то жил – третье февраля.
Третье февраля… Не может быть!
***
Третье февраля – день рождения Реми. А в этом году ещё и день, когда…
Это был солнечный, но холодный вторник. Как сейчас помню. Реми и я стояли у окна, под берлинским небом. Жили мы тогда уже не в съёмной однушке на окраине развязного Фридрисхайна, походящей на пещеру Муми-тролля, куда в любую минуту мог наведаться ещё какой-нибудь сказочный монстрик, а в съёмной трёхкомнатной квартире спального района, ещё более близкого к восточной границе, а значит, более консервативного, или попросту скучнейшего. Многоэтажные, типовые панельные хох-хаусы15 в нём, словно столбцы в диаграмме застоя, располагаются прямо друг за другом, каменная кладка дорожек походит на неупотреблённое полотно промокшей под дождём математической тетради, а авто паркуют исключительно симметричной ёлочкой.
Квадратиш. Практиш. Гуд. – рекламным слоганом говорила я, глядя на всё это с седьмого этажа нашего, ничем не отличающегося от соседних строений дома. В коридоре стояла полосатая, тоже как тетрадка, но по русскому, хозяйственная сумка на колёсиках, с которой мы ходили в скидочный супермаркет.
Реми отныне был всегда дома. Со времён «нашей беременности», как мы называли мою беременность, и переезда с диджейством он покончил и теперь сочинял клубные треки для музыкального интернет-магазина. Небольшие деньги, но на жизнь хватало.
Бруно на тот момент было почти полтора года, столько же и бессоннице, вопросу – три с половиной. Я ощущала себя их матерью, матерью тройни. Причём плохой, потому что, казалось, ни одному из них не уделяла достаточно времени и внимания. В том феврале я частенько застревала со всей этой «весёлой» компанией у окна и как загипнотизированная таращилась на протекающую за ним тоскливую жизнь, в которой на остановке от ветра ёжились люди, и каждые шесть минут самовольно прыгали в раскрывающиеся чёрные беззубые пасти ярко-жёлтых трамваев. Так по-весеннему, общественный транспорт выкрашивали по решению муниципалитета, для того чтобы якобы освещать им городской мрак и вселять людям – мне и тем ёжившимся, – веру на скорое потепление. Я смотрела и думала: с мраком они хоть как-то справляются, но с верой у них ни черта не выходит.
Реми тоже регулярно впадал в своего рода меланхолию и тоже всё чаще у окна. Смотрел он неподвижно, из-под отросшей густой чёлки цвета капучино с молочной проседью и широких бровей. Если бы у Роденовского мыслителя на колене сидел кот (тоже Роденовский и тоже глубокомысленный, но более трагичный), то у него было бы выражение лица Реми.
Казалось, так, у окна, без сна пройдёт не только год, но и унылое столетие.
И вот в тот день, 3 февраля, отобедав праздничным спагетти и выпив чай с невкусным магазинным тортом, мы решили и решились всё бросить.
