В комнате на полу лежали игрушки, подушки, тапки, между ними ходил и уже даже бегал крошечный, но казавшийся нам весьма повзрослевшим Бруно. В руках он держал пластиковый пузырёк с таблетками – витамины Д, выписанные педиатром. «Вы что, не знали? Зимой в наших широтах их обязательно нужно принимать! Обязательно!» – на последнем приёме с жаром говорил доктор и смачно чихал. Пузырёк Бруно открыть не мог, а вот греметь им – пожалуйста. «Рух! Рух! Рух!» – безостановочно кричали витамины последние минут сорок. «Та-ми-ны!» – объявлялось после каждого встряхивания. Бруно уже мог разговаривать. Не предложениями, конечно, но отдельными словами, а точнее, слогами, которые он звонко – порой даже невыносимо звонко, – проговаривал все дни напролёт и перед отходом ко сну, беря их как ноты на разных высотах: «Па-Па», «Ма-Ма», «Си-Ся», «Дай», «Нох-Маль16» и, конечно, «Найн!17» – его любимое.
«Лю-ка!» – завизжал он, подходя к окну и тыча вверх пальцем. Отрешённый Реми с безвольностью раба и машинальностью работника конвейера поднял его и поставил на подоконник, придерживая сзади. «Лю-ка» – повторил Бруно, но уже вполголоса, и прилип к стеклу поднятыми вверх ладошками.
«Лю-ка» по-немецки «флюгцойг», то есть самолёт. Бруно обожает самолёты, поджидает, выглядывает: не летит ли какой-нибудь в нашем оконном небе? А заприметив, громко визжит, просится на подоконник и замирает – редкое для него состояние.
Мы с Реми тоже смотрим, задрав головы, прищуриваясь. Крошечная треугольная фигурка тихо ползёт по безбрежной лазури, словно катерок рассекает водную гладь в чудном, перевёрнутом зазеркалье, оставляя позади себя белоснежные рельсы из тёплых ватных колечек. Как хорошо, – думаю я.
– Океа-ан… – задумчиво произносит Реми, растягивая гласные. – Песок. Пальмы. Весь день в одних трусах.
– И в шлёпках, – добавляю я.
– Угу. И на байке в неизвестность, – продолжает он ассоциативный ряд.
– Угу. Прямо по джунглям.
– Жареная еда.
– Перчёная.
– А сверху жмёшь дольку лимона.
– И запиваешь ледяной шипящей кока колой…
– Невероятная Индия! – не сговариваясь, произносим мы одновременно и, осознав это, взрываемся смехом.
Бледные щёки Реми вмиг порозовели, толстые локоны зашевелились, Роденовского кота и след простыл.
– Поехали в Индию? – вдруг шепчет он.
В глубине его тёмных каре-зелёных глаз что-то на мгновение сверкнуло: то ли проблеск гениальной идеи, то ли вспышка мальчишеского озорства. Такое уже было. Но когда в последний раз? Не помню! Может быть, именно тогда, в той нашей с ним сумасшедшей Индии?
– Поехали! – отвечаю я.
Отвечаю немедля и также резво, невозмутимо, будто подтверждаю что-то, сущую очевидность, о чём обычно и не раздумываешь. Тебя спрашивают: «Чаю?», и ты говоришь: «Чаю!»
Реми довольно покачивает головой, сжимает губы и вновь прищуривает нацеленный на пузатое облако глаз. Я не двигаюсь. На лице у меня – полуулыбка, в груди – жмёт: то ли радость, то ли страх, а, может, всё вместе. Пухлые ножки в объятиях Реми нетерпеливо приплясывают, а маленький рот облизывает оконную раму.
***
Если бы здесь, в странной индийской гостиной, была установлена скрытая камера, то оператор, глядя на меня в своём экране, застывшую напротив настенного календаря, решил бы что камера вышла из строя. Не знаю, и сколько я так простояла, вроде как пялясь на красную пластиковую рамку и чёрную цифру «три» в её центре, а на самом деле просматривая бегущие перед собой кадры из фильма-ретроспективы о последних шести месяцах: вот мы носимся с бумажками по немецким амт-ам18 – отменяем квартиру, прописку, детское пособие; вот продаём на ebay шкаф, диван, стиральную машину, стерео-систему, матрасы, зимние куртки, коляску и бесценные для Реми виниловые пластинки; вот, так и не сумев продать, большую часть вещей отдаём даром, а чтобы избавиться от стиральной машинки, приходится даже доплатить; вот мы остались в пустой квартире с двумя чемоданами; вот в неё заходят новые жильцы – лица широкие, штаны спортивные,– мы передаём им ключи, а они, не дождавшись пока мы уйдем, уже сдирают обои; я смотрю, а на них – отпечатки маленьких пальцев, и я ужасно жалею, что не успела их сфотографировать; потом мы едем в такси сквозь берлинский октябрь в аэропорт Тегель; я безмолвно прощаюсь с мелькнувшей за окном дворовой детской площадкой, на которой Бруно впервые приготовил и съел песочный кулич, а ещё облизал поручни железной горки; провожаю взглядом наш скидочный супермаркет, оккупированный теперь баварскими крестьянами и крестьянками – выряженными к Октоберфесту продавцами, и спрашиваю Реми:
– Думаешь мы отчего-то бежим?
– Нет, – отвечает он. – Мы просто так развлекаемся.
Со второго этажа доносится топот непослушных ножек и пытающийся им что-то втолковать голос Реми. Может, подняться к ним? Нет, побуду ещё здесь. Сажусь в плетёное кресло. То захрустело в ответ. Я затаиваюсь, принюхиваюсь, прислушиваюсь. И, кажется, дом делает что-то похожее: замирает и слушает. И он не доверяет и ему тоже кажется, что я непривычная, странная, другая.
