Следующие несколько дней не были богаты на события и запомнились лишь ощущением невесомости, какое испытываешь на пороге влюблённости, алкогольного опьянения, или как в нашем случае, переехав в индийскую деревню. Голова кружилась, тело не чувствовало ног, ноги – опоры, в груди что-то звенело, бурлило и хотело перевернуться, а перевернувшись, выступало на лице глуповатой ухмылкой. Похоже, только теперь мы всерьёз начали осознавать: мы сделали это! Нам удалось-таки оторваться от тягостного однообразия городских будней, скуки и той части Земли, небо над которой стоило бы назвать «50 оттенков серого». Впереди нескончаемое лето, вкуснейшее карри и одни только приключения!
Стоя на балконе «Камиля», мы кричали «Ура!» – чудеснейшим цветам, долгожданному солнцу, пушистым пальмовым ветвям-опахалам, то и дело покачивающимся, будто поддакивающим нам, и, конечно же, морю, вернее, его тонкой синей полосе, видневшейся оттуда, в которой иногда можно было разглядеть отважных рыбаков в лодках с жизнерадостно задранными носами, идущих против грозных волн.
С другой же стороны, стали охватывать и неприятные сомнения. А может быть, это не невесомость, не подъём, не полёт вовсе? Может, это просто джетлег6? Или что ещё хуже, подвешенность? Причём подвешенность самодельная, самоличная, оплошная. И не где-нибудь в беззаботных заоблачных далях, а над огромной неведомой пропастью, полной опасностей, ловушек и гигантских растений-людоедов. На рассвете с пляжа доносились протяжные страдальческие стоны рыбаков, тянущих из воды громоздкие, молочного от соли цвета сети. Казалось, этим они предвещают что-то нехорошее, мучительное, тоску. К ногам подступала тяжесть, в груди чернело, а улыбку простреливала нервная судорога.
Знакомые симптомы.
Впервые появились они у меня, когда после всех тех встрясок четырёхлетней давности: переезда, свадьбы, путешествия, мы обосновались в однокомнатной съёмной квартирке на окраине расхлябанного и, как нам тогда казалось, именно оттого очаровательного Фридрихсхайна7 (точнее, это я обосновалась, Реми жил там до меня), ничуть не остепенившиеся, но готовые мужественно познавать супружество во всех его: в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас.
Реми трижды в неделю работал в местном клубе диджеем, возвращался под утро. На вечеринки с собой не брал, да мне и самой, глядя на него, приходящего после всех этих техно-бомбёжек полуубитым: грязным, вонючим и усталым, не очень-то хотелось. Стягивала с него такие же вымученные, как и он, футболку и джинсы, отправляла в стиральную машину, а его – в душ, после которого он делал три с половиной шага, с грохотом падал в постель и засыпал так быстро, что не чувствовал мой поцелуй в его колючий, всё ещё немного влажный подбородок, не замечал, как светали два больших окна нашей спальни (она же была и гостиной, и кабинетом, и библиотекой, и местом моих занятий йогой), не слышал ироничное «Спокойной ночи!» и звучавший следом негромкий дверной хлопок.
Я уходила, пока он спал, знакомиться с Берлином, изучать его глазами и ощупью ног. Иногда до самого вечера. Не удивительно, что после двух месяцев уже не только знала город в лицо, – противоречивое, непокорное, склонное к прямоугольности, – но и изучила все его черты, находящие друг на друга, сделанные из красного кирпича, бетонных панелей, железных сводов, зелёной меди, обрывающиеся лесопарками, незажившими военными ранами, холодной Шпреей, призраком стены и куперозной сеткой электричек S-Bahn. Спустя ещё месяц научилась по запаху, многоязычному голосу и татуировкам-граффити, размером с пятиэтажные альтбау8 определять, в какой части его большого тела нахожусь, и уже не дивилась, как в начале, простодушию карманных шпэти9 и дешёвых ресторанчиков.
Словом, бездельничала. Впервые в жизни у меня не было никакого занятия. По крайней мере, такого, какое принято называть «значимым»: ни работы, ни учёбы, ни заботы о ком-либо, кого следовала бы регулярно кормить и выгуливать. Всё, что у меня тогда было – любимый Реми и ставший «нашим» Берлин.
И вот тогда-то всё и началось.
Одним погожим осенним днём, когда клёны в нашем фолькспарке10 обильно бросались влажно-рыжими звёздочками, а ветер подхватывал их и чехлил ими витиеватые дорожки, отчего лица бегунов приобретали апельсиновый оттенок, а подошвы их кроссовок – морковный и когда казалось, что всё в мире, в природе и в моей душе хорошо ярко и ароматно, в голове прозвучал странный вопрос.
КТО Я?
Прозвучал он внезапно, оглушительно, подобно ревущей сирене немецкой неотложки, выскакивающей на тебя из-за молчаливого, погруженного в вековые думы угла и делающей в тот же миг потерянным, а иногда и контуженным.
–Что? – придя в себя, произнесла я.
– КТО Я? – повторил вопрос.
Я рассмеялась: неискренне, тупицей, не желая верить в его нелепость, умаляя сам его факт.
– КТО… Я? – с промежутком ответил вопрос.
