— О! моя дорогая, моя дорогая, — стоналъ онъ, — увѣрь меня, скажи мнѣ еще разъ, что ты увѣрена, что она меня подождала бы, что ты въ этомъ убѣждена.
— Но да, мой бѣдненькій Мишель, да, я въ этомъ убѣждена; Сюзанна не уѣхала бы; изъ боязни разминуться съ тобою, она подождала бы тебя здѣсь и она сказала бы мнѣ все. Она тебя любитъ, я это знаю и…
— Она тебѣ это сказала?
Колетта казалась смущенной.
— Нѣтъ, но я это прекрасно видѣла.
Мишель горько разсмѣялся.
— Ахъ! ты это видѣла… ты это видѣла, ну, такъ ты очень счастлива.
Онъ высвободился изъ объятій г-жи Фовель и сѣлъ на мѣсто, на которомъ сидѣлъ минуту тому назадъ.
Колетта казалась обезкураженной.
— Никто ничего не предвидѣлъ? — спросила она, однако.
— Никто, — отвѣтилъ Треморъ. — Ты помнишь въ тотъ вечеръ, мужъ твой говорилъ со мной о Банкѣ; онъ слыхалъ, что циркулировали довольно дурные слухи… Но все было такъ неясно и такъ мало вѣроятно, что я имъ не придавалъ большого значенія. Къ тому же г-нъ Алленжъ, котораго я видѣлъ по прибытіи въ Парижъ, не зналъ ничего точно и предполагалъ продѣлки прессы. Затѣмъ, третьяго дня, на бульварѣ распространилась внезапная вѣсть о самоубійствѣ Моро-Фромона, директора Столичнаго банка. И на слѣдуюшій день несчастье стало извѣстно. Бѣдняки, думавшіе такъ же какъ и я, что разумно пристроили свое состояніе, оказываются разоренными въ нѣсколько дней, можетъ быть до послѣдняго су.
— Но что же случилось?
Мишель казался измученнымъ и Даранъ отвѣтилъ за него.
— Моро-Фромонъ, въ соучастіи съ двумя администраторами, втянулъ внѣ устава, банкъ въ колоссальное дѣло перекупа и скомпрометировалъ его. Никто ничего не подозрѣвалъ. Но былъ отданъ приказъ о преслѣдованіи синдиката, стоявшаго во главѣ дѣла. Тогда Моро-Фромонъ увидалъ, что все потеряно и покончилъ самоубійствомъ, несчастный… что однако, увы! дѣлу не поможетъ.
Колетта спросила, ошеломленная этими, только наполовину ей понятными, объясненіями:
— Развѣ разореніе полное, развѣ всѣ деньги Мишеля потеряны?
— Нужно подождать ликвидаціи, сударыня, — возразилъ Даранъ, — но я не думаю, чтобы она дала удовлетворительные результаты.
Треморъ пожалъ плечами.
— Я еще въ числѣ счастливцевъ, — заявилъ онъ, — такъ какъ мнѣ еще остается, благодаря моей недвижимости на улицѣ Бельфейль, чѣмъ существовать, и я могу приняться за работу… Ахъ, Боже! если бы дѣло шло только обо мнѣ!
Онъ перебилъ себя, возвращаясь все къ той же мучительной мысли:
— Я хотѣлъ самъ сообщить ей о томъ, что произошло, для того, чтобы ее успокоить насчетъ будущего, сказать ей, что я буду работать, что… и нужно же было, чтобы она такимъ образомъ уѣхала.
Онъ говорилъ съ плохо сдерживаемымъ гнѣвомъ.
— Послушай, мой дорогой братецъ, — сказала Колетта съ нѣкоторымъ упрекомъ въ нѣжномъ голосѣ, — нужно быть справедливымъ. Сюзанна не могла угадать, что ты раньше вернешься. Неужели ты думаешь, что…
— Я не знаю, я не знаю, — сказалъ онъ, какъ бы боясь того, что скажетъ Колетта. — Тотъ фактъ, что я не нахожу ее здѣсь, когда я печаленъ, несчастенъ, меня удручаетъ. Ахъ! я отдалъ бы десять, двадцать лѣтъ моей жизни, чтобы быть увѣреннымъ, что она ничего не знала.
— Но, мое дитя, — продолжала матерински Колетта, — ты можешь легко удостовѣриться. М-ль Жемье живеть на улицѣ С.-Перъ № 35. Поѣзжай завтра повидать Сюзанну.
— Ахъ, нѣтъ, — возразилъ жестко Мишель. — Ни за что на свѣтѣ. Она сказала, что по пріѣздѣ напишетъ тебѣ, не такъ ли? Посмотримъ, напишетъ ли она тебѣ. Я хочу, чтобы она чувствовала себя свободной, совершенно свободной и что… Принимая въ соображеніе, что она будетъ находиться передъ необходимостью принять рѣшеніе, пусть она не испытаетъ никакого посторонняго вліянія, даже моего, даже вліянія моей нѣжности, моего горя. Если она не напишетъ, ну… я подумаю.
— Но, — осторожно намекнула г-жа Фовель, — если бы я ей написала одно слово, маленькую банальную записку…
Суровымъ, нервнымъ движеніемъ онъ схватилъ обѣ руки своей сестры.
— Слушай, Колетта, — сказалъ онъ тѣмъ прерывающимся голосомъ, который являлся у него моментами въ этотъ день съ тѣхъ поръ, какъ онъ вошелъ въ маленькую гостиную, — ты мнѣ пообѣщаешь, что не будешь стараться увидѣться съ Сюзанной, что ты ей не напишешь, что не поручишь Роберту пойти ее повидать… что ты ничего не сделаешь, пока она не подастъ вѣсти о себѣ, сама… Для меня это очень важно, видишь ли, очень важно… Если бы ты меня ослушалась, я… я бы тебѣ этого никогда не простилъ, у меня есть серьезныя причины, чтобы говорить такъ.
— Я обѣщаю тебѣ, мой дорогой братъ, — отвѣтила грустно г-жа Фовель, — ты лучше моего знаешь, однако…
Онъ пристально на нее посмотрѣлъ.
— Такъ ты обѣщаешь? — настаивалъ онъ.
— Да.
— Можетъ быть, къ тому же, она сама напишетъ, — продолжалъ Треморъ, сразу облегченный, вспомнивъ, что всѣ самыя мрачныя событія существовали только въ его воображеніи. — Какъ только ты получишь письмо, ты мнѣ телеграфируешь, не такъ ли? Такъ какъ тогда, понятно, я пойду ее повидать…
Онъ перебилъ себя и продолжалъ мягко:
