– Никогда в жизни не умел, – честно признался Обалу. – Да ведь никто этого не умеет, дон Рокки! Очень мало таких аше, которые подходят всем! У моей кровной сестры и брата такие… но лишь у них одних! Даже Шанго не всё может! А я и вовсе… Я – Обалуайе, и могу только насылать болезни.
– Но как же тогда вышло, мальчик, что… – Глаза Рокки смотрели на Обалу в упор. – Будь я проклят, если понимаю, как это получилось!
Они молчали, разглядывая друг друга. И оба думали об одном: о стальной, сверкающей, острой, как бритва, аше Обалу, легко слившейся воедино с другой – зелёной, светящейся, насыщенной влагой и запахом цветов…
– Как бы то ни было, мы живы… почему-то, – первым нарушил молчание Обалу. – И я зверски хочу есть.
– Я тоже. Но я боялся оставить тебя одного. Что ж… Пойдём глянем, что лежит на кухне.
Рокки встал, прихватив лампу, и вышел из комнаты. Помедлив, Обалу тоже поднялся. Превозмогая головокружение, взялся за костыли и, стараясь не думать о том, что будет, если он грохнется на пороге, запрыгал следом. Оставаться одному в тёмной комнате с подступившим к окну лесом было слишком страшно.
На кухне тоже царила темнота. Лампа, поставленная Рокки на стол, очертила дрожащий круг на потолке, и по углам врассыпную бросились пауки, богомолы и гекконы. Осторожно перебравшись через деревянный порожек, Обалу неловко опустился на стул и стал наблюдать за тем, как Рокки, вскрыв пакет с тапиоковой мукой, готовит блинчики.
Тот делал это на удивление сноровисто для человека с такими огромными и нескладными руками. Тапиока сыпалась на раскалённую сковороду, ни одной крупинкой не попадая на стол. Подождав с минуту, Рокки ловко переворачивал блинчики и аккуратно, один за другим, выкладывал их на керамическую тарелку. «Прямо как наша Оба!» – невольно восхитился Обалу.
Он мог бы поклясться, что никогда прежде не встречал этого человека. Но что-то неуловимо знакомое виделось Обалу в этом некрасивом профиле, слишком больших, оттопыренных губах, резкой морщине на лбу, появлявшейся, когда Рокки готовился что-то сказать… Его движения возле плиты были полны почти танцевальной мягкости и легко перетекали одно в другое, как во время самбы.
«Ему за пятьдесят. Он читает шевеля губами. Он сидел в тюрьме. И сидел долго: татуировки по всему телу… Я никогда в жизни его не видел, но он вскрыл мою ори, как консервную банку. Кто же он такой?» – лихорадочно размышлял Обалу. А Рокки, не оборачиваясь и не пытаясь заговорить, продолжал возиться с тапиокой. Наделав десятка два больших блинчиков, он открыл упаковку кокосового молока, нашёл, порывшись в холодильнике, начатую банку джема из гуявы и поставил всё на стол.
– Спасибо, дон Рокки, – вспомнил о вежливости Обалу. – Я совсем не умею готовить. А вы где так хорошо научились?
– Всегда умел, – ответил тот, не поднимая взгляда.
Мало удивившись этой незамысловатой лжи, Обалу кивнул. Доел блинчик, взял ещё один. Несколько минут они с Рокки увлечённо жевали, наперегонки смазывая джемом блинчики и передавая друг другу банку молока. Простые блинчики показались Обалу невероятно вкусными: если бы он не видел своими глазами, что в них, кроме тапиоки, нет ничего, то решил бы, что Рокки знает какой-то секрет. Впрочем, возможно, дело было в страшном голоде и недавнем нервном напряжении… А за окном плотной стеной стоял влажный лес, распускались цветы, лианы, шурша и скользя, как змеи, оплетали и опутывали толстые ветви, – и ферма доны Энграсии понемногу исчезала в клубке побегов, стеблей, стволов и листьев…
– Что нам теперь делать, дон Рокки? – спросил Обалу, сделав последний глоток молока и глядя на то, как тоненький побег орхидеи, протиснувшись под плохо прижатым ставнем, осторожно выпускает первую кисточку розовых соцветий. – Ийами теперь не проникнет сюда – но ведь и мы оказались в плену! В холодильнике есть какая-то еда, но её мало. Когда мы всё съедим…
Он умолк на полуслове, потому что в окно, опрокинув пустую банку из-под молока, пробрался сук мангового дерева с тремя висящими между пучками листьев плодами. Рокки невозмутимо оторвал один, принялся чистить. Зеленовато-красная кожура спиралью спускалась на стол. Обалу, как заворожённый, следил за ней.
– С голоду мы не умрём, – заверил его Рокки, впиваясь крепкими зубами в золотистую мякоть и едва заметно усмехаясь.
– Но я не могу сидеть всю жизнь здесь! – вспылил Обалу.
– М-м? Разве не этого ты хотел, парень?
Обалу глубоко вздохнул. Положил на стол кулаки. Некоторое время молчал. Затем медленно, сквозь зубы, едва сдерживая ярость, заговорил:
– Дон Рокки… Я не понимаю, как вы сумели взломать мою ори. Если бы мы с вами были кровными родственниками… но ведь это не так?
Рокки, не сводя с него глаз, покачал головой.
– Я благодарен вам за то, что вы спасли меня и брата. Но если вы теперь думаете, что имеете право…
– Она очуметь какая красивая, малыш. Эта твоя Габриэла. И, кажется, умна. Я сам ради такой женщины сделал бы всё на свете.
