То же касалось и садов. Дворцовый парк был выше всяких похвал. Миндаль здесь, правда не цвел. Но, справедливости ради, стоит отметить, что и в Шатцфельзе он уже благополучно отцветал. А так, равнина предоставляла садовникам куда больше простора для фантазии, чем небольшая долина в горах. Там если места не было, то для расширения сада надо было срывать гору. Или укладывать стены из камня, поддерживающие террасы. А здесь, наоборот, по воле хозяев можно было создать то искусственный холм, то каменную арку…
В сад Мария-Фредеркиа влюбилась если не с первого, то со второго взгляда. А вот с владельцами – членами королевской семьи, все оказалось не так просто. Помня все, что ей рассказывал отец перед отъездом, Рике ожидала, что отношения наладятся, в первую очередь, с женой второго принца. Все же, дамы были примерно равны. И ничего, что Фредерика – чуть выше по рождению, а принцесса Мелисса – по мужу. Да и по возрасту вторая принцесса была значительно старше своих молоденьких невесток.
Однако, уже первые встречи показали, что некоторые планы не выдерживают столкновения с реальной жизнью. Несмотря на разницу в возрасте, принцесс Мелиссу и Агату связывала довольно крепкая дружба. И, хотя новую невестку обе приняли весьма дружелюбно, было понятно, что любые союзы придется заключать либо с обеими, либо ни с кем.
Вторым разочарованием для молодой графини стала холодность будущего мужа. Внешне принц Рихард был идеален. Он исправно сопровождал невесту на все светские приемы, приглашал на прогулки и вел светские беседы. Но за последующие две недели не сделал ни одной попытки как-то сблизиться. И тут бы Марри-Фредерике послушаться советов мудрого отца, но кто в этом мире может похвастаться тем, что в девятнадцать лет не совершал ни одной глупости?
Учитывая особый статус гостьи, Марию-Фредерику с первого дня в Люнборге стали приглашать на семейные завтраки. Теплота и легкое отношение королевской семьи к формальностям среди своих так поразили девушку, что она приняла увиденное за правило. И когда жених, к ее разочарованию, не предпринял попыток сближения, она решила рискнуть сама.
- Ваше Высочество, - начала она разговор во время одной из ставших обязательными прогулок, - могу ли я спросить, как вы относитесь к трудам Опица и Бухнера? Не кажется ли вам, что есть в мире вещи, упрощать которые – просто грех? - Что, простите? – Рихард, которые шел рядом и, казалось, внимательно слушал (по крайней мере, короткие реплики, которые он периодически вставлял в разговор, создавали такое впечатление), даже споткнулся. – Труды кого?
- О-о… - В первый момент Мария-Фредерика опешила. До сих пор все говорило о том, что королевской семье ценится просвещение. Потом, вспомнив реакцию домашних, она сообразила, что человек совершенно необязательно должен разделять ее увлечения. И вообще, нельзя же так, в лоб. Наверное. - Опица и Бухнера, - повторила она уже осторожнее. – Ну, вам же наверняка знаком этот спор между сторонниками использования в поэзии простого языка и между почитателями языка Храма? - Ах, этот спор, - принц Рихард, похоже вспомнил. Но вместо того, чтобы включиться в дискуссию, только пожал плечами. – Вы знаете, дорогая графиня, я к ним никак не отношусь. - Но, неужели это могло пройти мимо вас? – Искренне удивилась Фредерика. – При дворе моего почтенного батюшки два трубадура чуть не подрались было дело. - Так то - трубадуры. Да еще и придворные. У них других забот, видимо, нет. - Не знаю… Но мне кажется, что уступая подобные споры трубадурам, мы все упускаем что-то важное. – Графиня задумалась, подбирая слова. – Понимаете, словно мы позволяем решать за нас, хоть именно мы поставлены Творцом, чтобы принимать решения. Не нам решать, как каждому из них выражать свою радость весне. Иначе они не умеют. - То есть, вы считаете, что поэт, образно говоря, может или чирикать, или петь? И третьего пути ему не дано? - Я считаю, что поэт должен творить на том языке, на котором умеет. А если его творение покажется мне недостаточно возвышенным, или, наоборот, недостаточно простым… Ну, что же, есть и другие поэты. - То есть, вам совсем-совсем не интересно? – Во взгляде Фредерике было столько разочарования, что только последний сухарь смог бы это упустить. - Увы, моя прекрасная графиня, - Рихард постарался, чтобы его улыбка выглядела немного грустной, и немного виноватой. – Я настолько привык к сухому языку цифр, что совершенно одичал. Возможно, вместе мы исправим этот недочет.
Он еще что-то говорил, но Фредерика почему-то была уверена, что искренней во всем этом монологе была только первая фраза. Остальное – не более, чем светская болтовня. Принц словно приоткрыл завесу, показав на миг себя настоящего, и снова задернул.
Чем ближе к свадьбе, тем сложнее становилось жениху и невесте остаться наедине. - Так всегда, - посмеивалась принцесса Агата, которая, несмотря на юный возраст, имела самый солидный стаж семейной жизни среди принцесс. – Подожди, то ли еще будет!
