— Излагай. Внятно, — приказала она эдилу, пнув его слегка между ног носком сандалии. Ее обнаженные пальцы с покрытыми пурпуром ноготками напряглись и тоже добавили силы удара — Гайя никогда не жалела, что еще совсем маленькой девочкой тайком от матери брала уроки у греческой рабыни-танцовщицы, развлекавшей частых гостей в триклинии ее родителей. Гречанка была из древнего рода, не особенно молода, но с прекрасной выучкой и закалкой, скрывавших ее истинный возраст, зато знала огромное множество древних танцев, требовавших от исполнительницы не откровенно-соблазнительных жестов, а истинного владения телом как тонким инструментом, позволяющим виртуозно ткань полотно чарующего танца. Маленькая Гайя с замиранием сердца смотрела на кружения и полеты танцовщицы, поднимающей своих зрителей к высотам древнего и чистого искусства Терпсихоры, а затем прокралась к ней в комнату, которую занимала ценная рабыня, нуждавшаяся в особом режиме и месте для постоянных тренировок. Очевидно, та заметила какие-то задатки в упорной и гибкой девочке с удивительным чувством ритма. Но стала ее учить — а может, просто было жаль унести с собой в могилу рано или поздно это искусство, почти не востребованное в нынешнем Риме, скатывающемся к более плотским утехам даже в танце. С четырехлетнего возраста Гайя выучилась у нее многому, что потом помогло и в боевой карьере — первые уроки презрения к боли и усталости она получила именно от гречанки-танцовщицы. Она же и научила девочку подниматься на самые кончики пальцев напряженных ног, что оценила впоследствии Гайя — тренированные пальцы ног разили без промаха, влетая недругам или обидчикам под спускающиеся на бедра пластины доспехов. И гордая осанка, с которой носила Гайя тяжелые доспехи и украшенный конским хвостом шлем центуриона — тоже были заслугой тех уроков до седьмого пота. Когда малышка от боли и усталости сворачивалась в клубочек и засыпала прямо в углу, а отдохнув, снова поднимала преданные глаза на свою наставницу, поражая даже ее усердием.
— Что именно ты хочешь знать? — извивался все больше мужчина, и в его голосе была уже паника.
Гайя специально дожидалась этого момента, и теперь могла задавать свои вопросы и диктовать условия совершенно уверенная в том, что слова ее падают на подготовленную почву.
— Как обычно, ничего особенного. Кто послал? Заметь, я даже не спрашиваю, сколько заплатили.
— Пять тысяч сестерциев, — взвыл эдил.
— Да о чем ты? Это твое личное дело. Заработал на полраба, и молодец. Домашнее хозяйство тоже надо укреплять, не все же радеть о городском коммунальном хозяйстве.
— Измываешься? — выдохнул он, теряя последние остатки мужества.
— Да что ты, — ласково ответила Гайя, снова отвешивая пинок.
— Не надо, пожалей, у меня только одна дочь, а так хочется сыновей, — эдил нес уже полную околесину в предчувствии возможного непоправимого увечья.
— Да о чем ты? — снова беспечно поинтересовалась Гайя. — Хотя знаешь, думаю, даже дочери не нужен такой отец, который готов продать Рим оптом и в розницу.
И вот тут эдил рассказал ей все… Впрочем, глубокого откровения в его рассказе для Гайи не прозвучало — он лишь фактами косвенно подтвердил то, о чем они накануне говорили с префектом, да еще и подтвердил давнюю догадку ее и Дария, что канализационные рабочие закрывают глаза на тайные подземные работы в подвалах некоторых домов, лишь бы не касались подводки воды да заплатили за молчание.
— Ну хорошо, — она вложила в голос как можно больше усталого сарказма. — Все рассказал? Можно убивать? Или еще подышишь, а заодно позаговариваешь мне зубы?
— Ты убьешь меня? Но я же все рассказал… а моя дочка, а жена…
— Но ты же все рассказал. Сам утверждаешь. И зачем же ты мне дальше нужен? Ну хочешь, — она говрила совсем нарочито лениво и устало. — Вызову наряд урбанариев. Отправлю тебя в Маммертинскую тюрьму. Хочешь?
— Нет.
— Отлично. Тогда будешь мне и дальше время от времени рассказывать свои увлекательные сказки.
Эдил согласился…
Гайя была довольна, что удалось хотя бы попытаться перевербовать гада — ведь единожды предав, остановиться уже трудно, а мужчина был явно не великого ума, так, мелкая сошка и стяжатель, и должность-то свою получивший тоже благодаря взятке, потому так легко и вымогающий их с других.
Эдил был несказанно доволен, что остался жив после встречи с офицером спекулаториев — особенно после всего, что рассказывали именно об этой Гайе, вроде как в одиночку захватившей пиратскую трирему и освободившей две центурии пленных солдат. Он здраво рассудил, что если уж играть, то по-крупному, и сливать сведения спекулаториям даже как-то почетнее, чем вообще неизветсно кому.
Эдил убежал спиной вперед, и, очевидно, где-то натолкнулся на Юлию, не упустившую возможности быть в курсе событий, потому что та ворвалась в триклиний настолько быстро, насколько позволял живот:
— Гайя, ты его отпустила? Гайя, он тебя не ранил? Гайя, а что с нами будет?
— Тише, тише, не столько же вопросов сразу! Как видишь, я даже платье не помяла. И готова перекусить еще раз после общения с козлом, дай только руки помою.
