Люди не боятся, казалось бы, ничего: покорять Арктику, ходить по канату между небоскребами; есть и те, у кого совсем нет страха – ни перед трибуналом, ни перед кармой. А где-то человек просто боится начать разговор.
О немота, сжимающая горло! Крепче любого цемента, она не дает ни единому нормальному словечку пробиться наружу. А если и дает, то словечки будут, скорее всего, обидными, озлобленными. Или оправдательными. Какими угодно, лишь бы не настоящими, правдивыми.
Что угодно, только бы не было мучительных разговоров, кому и что на самом деле не нравится. Что хотелось бы изменить. В чем стыдно, страшно или неловко признаться.
Говорят, драконов давно не существует. Но на самом деле над землей как висела, так и висит тень громадной трехголовой твари: одну ее голову зовут «стыдно», другую зовут «страшно» и третью – «как-то неловко». Вот дракон, что отравляет медленным ядом. Ломает, калечит человека.
Оля долго не могла уснуть. Снова и снова прокручивалась пленка: поездка в машине Калитеевского, корявая попытка вызвать ревность, которую в действительности и не нужно было вызывать – она уже давно заняла половину жилплощади их дома и изматывала Саратова постоянными домыслами и догадками.
Так прошел еще какой-то круг времени – в темноте не разглядеть, насколько сдвинулись стрелки часов.
Оля перевернулась с боку на бок. Вспомнила давнишнее письмо от мужа.
Уезжая по делам надолго, на несколько дней, Саратов прятал в доме небольшое послание для жены. Написанное от руки или распечатанное, письмо могло найтись, например, в банке с крупой.
В шкафу между полотенец. Под подушкой. Или вообще в кроссовках – но так, чтобы Оля заметила сложенную бумажку и не обула строчки мужа. Находила она конверты и в своей сумочке, что означало – Саратов торопился, не успел придумать место поинтереснее.
Больше всего в тайных записках Оле нравилось, что Саратов умел придумывать новые сцены, какие-то небывалые обстоятельства, сочинял что-то необычное. Иногда это могла быть целая зарисовка, где появляются он и она. Или письмо, написанное как будто бы другим человеком и другому адресату, но так, чтобы жена понимала, кому и от кого эти слова.
Письма хранились у Оли в тумбочке, с правой стороны кровати.
Она подняла руку, нащупала шнурок настенного светильника. Спальню осветило приятным желтым.
Нехотя развернулись листки:
