Бей или сдавайся и огребай. Так себе выбор. И второй вариант никогда не был моим.
Я дрался всегда до последнего, до криков, до кровавых соплей, выбитых зубов.
Но в этот раз сил биться почти не осталось.
Я почти готов к тому, что чертова тьма заберет меня окончательно. И только тихий, знакомый до этой чертовой боли голос не дает мне окончательно отрубиться.
“Сережа”...
Собственное имя полосует нервные окончания. Силюсь выплыть из сиропа, в котором сознание уже даже не булькает, а почти готово потонуть.
Я ни черта не вижу, когда вдруг посреди этой гнилой тьмы рисуется смутный образ.
Пиздец. Даже здесь эта сука меня достала.
Тварь, вогнавшая нож мне в спину.
Кристина. Мать моего единственного сына.
Она смотрит на меня с интересом, с легким ехидством. Именно так она смотрела в последний день, когда свалила, уверенная, что переиграла меня.
— Ты все еще мой, — хрипло выдает она. Голос совсем не такой, как я помню. Он словно скрип, который натягивает нервы. Так и подмывает крикнуть, чтоб заткнулась.
Не твой, я, Крис. Больше нет.
Именно в этот момент я вспоминаю, чей голос так настоящего врывается и не дает окончательно провалиться во тьму.
Алина…
Та, что смогла отогреть сердце, застывшее во льдах. Девушка, ради которой я готов живым содрать с себя кожу и бросить к ее ногам — лишь бы улыбалась, лишь бы была жива и в безопасности.
И каждое ее слово толкает все дальше от пропасти, у которой я фактически стою.
— Сереж, я беременна…
Всего три слова, но они не просто отталкивают меня от края. Они буквально вскрывают грудную клетку, и у меня выходит вдохнуть. Боль выкручивает жилы, кажется, еще немного, и кукуха просто уедет. А передо мной по-прежнему стоит Кристина. Но теперь не одна. Она держит на руках нашего сына и смотрит с укором.
— Как ты мог, Север? А как же наш малыш?
Память услужливо подкидывает парочку образов, горло перехватывает спазмом.
“Сереж, я беременна” — так и стоит на повторе.
Беременна… Она беременна… У меня будет сын. Или дочь. Да плевать, кто!
Я не могу уйти. Не сейчас, когда…
“Ты только вернись ко мне, ладно? К нам. Я тебя люблю…”
Еще один удар, который не только выбивает последний воздух, но вместе с тем дает импульс, и я чувствую, как последние ресурсы собираются, как крепнет внутри желание жить.
— Ты должен остаться с нами здесь, — визжит Кристина. — Ты должен!
Смотрю в глазах сыну. Я ведь так и не успел его тогда обнять. Эта сука увезла ребенка, а я опоздал всего на каких-то полчаса.
Прости, Алеша. Прости своего отца. Но я не могу повторить ту же ошибку снова.
— Нет, Крис. Я ничего тебе не должен. Прощай.
Ее лицо некрасиво искажается. Она всегда так реагировала, если не получала желаемое. Я же долго закрывал на это глаза, и хотя Марк предупреждал, я не хотел верить, что моя женщина способна на подлость.
Образ Кристины становится все более прозрачным. Грудь горит, и каждый вдох — настоящая пытка. Но я знаю, ради чего должен вернуться.
Ради них. Ради Алины и нашего ребенка. Я не имею права оставить их одних — без защиты, без помощи.
И когда я в очередной раз пытаюсь вдохнуть, в глаза бьет свет.
С трудом различаю гул, которым оказываются чужие голоса.
…пришел в себя…
… срочно Михеева сюда…
… выйдите, вам здесь нельзя быть…
Суета вокруг меня парализует. Все, что я могу — жадно хватать ртом воздух. Голоса сливаются в единое целое. А я держусь только за одну мысль.
— Где… она?
Ловлю в фокус кого-то из врачей. Седовласый дед сосредоточенно смотрит на меня, щурится.
— Кто? Сергей, вы меня понимаете? Слышите?
— Где Алина?
Он удивленно косится на коллег. А затем опускает взгляд, и я только сейчас начинаю чувствовать пальцы, которые намертво вцепились в его ладонь.
— Здесь была девушка, но она вышла в коридор и…
— По… зови…
Скалюсь, пытаясь приподняться. Совсем близко раздается оглушающий писк, а следом чувствую, как перед глазами начинает все плыть.
— Надо стабилизировать, — последнее, что успеваю разобрать, прежде чем темнота поглотит меня окончательно.
К счастью, длится это недолго. Наверное.
Я с трудом ориентируюсь во времени. Но когда у меня получается открыть глаза, в комнате приглушенный свет. Такой, что я могу пару раз моргнуть, а следом уже полноценно осмотреться.
Я в больнице, это уже понятно. Обстановочка тут такая себе — уныло, серо.
Рядом стоит кресло, в котором она. Моя женщина.
Свернулась и спит, подложив ладошку под щеку.
Нехарактерная нежность появляется в груди, стоит мне только увидеть Алину. Так и тянет встать и подойти к ней. Но вместо этого я лежу, глядя на нее, запоминая каждую черточку.
Она осунулась за эти дни. За эти чертовы дни, которые я провел без нее.
Решение отправить ее в безопасное место далось мне непросто. Отпустить Алину — значило отрезать часть себя. Причем понял я это, когда она уже уехала.
