Даже если бы я была такой же смелой, как Динчер, я не смогла бы сделать то, о чем он говорил. Ведь с момента выхода моей последней книги прошел почти год, а поскольку продажи были низкими, шансы встретить ее в книжных магазинах или библиотеках практически равнялись нулю. Не говоря уже о других моих книгах!
Мне можно присвоить титул первого в мире писателя, сбежавшего от своих книг. Поскольку я сама сломала единственную ветку, за которую держалась, чтобы написать роман своей мечты, мне стыдно было появляться в библиотеке.
– Я знаю идеальное место! – Бросившись вперед, я схватила его за локоть и потащила за собой. Я не знала, откуда у меня взялось столько сил, но я тянула его так, что он чуть не упал.
Динчер остановился и удивленно посмотрел на меня.
– Вон там! – Я показала пальцем куда-то в сторону, просто чтобы он перестал на меня пялиться. – Пошли! – Я уверенно зашагала вперед. Правда, я даже не знала, куда иду.
Динчер догнал меня, а я мечтала, чтобы поблизости оказалось какое-нибудь хорошее место, пусть даже не идеальное, что-то вроде маленьких сетевых кофеен. Но разве Мерфи позволит?
Я, не подумав, ткнула пальцем в один из самых оживленных кварталов Стамбула. И там было только одно заведение. И оно было таким… что лучше бы мы зашли в какое-нибудь агентство недвижимости и под предлогом поиска квартиры выпили у них кофе.
– Это
– Мне кажется, здесь все изменилось, – пробормотала я одними губами и медленно сглотнула. – Раньше здесь было очень хорошо.
Услышав его легкий смех, я повернулась к нему.
– Что такое? – спросила я, пристально глядя на него. Неужели он понял, что я лгу?
– Ты снова сказала «раньше».
Динчер обратил внимание, что я использую это слово так часто (даже когда лгала), что оно, похоже, стало моим словом-паразитом.
И опять-таки раньше, еще в средней школе, я почти на каждый вопрос отвечала: «Не твое дело». Учительница запретила мне так говорить и всякий раз, когда я это произносила, снижала оценку. По словам мамы, она первая заметила, что я не признаю авторитетов и действую всегда по собственному разумению, поэтому приняла меры. Как скоро Динчер введет для меня запрет на слово «раньше»?
– Я пойму, если ты расстроилась из-за того, что я подколол тебя насчет велосипеда и рыбалки. Но «Рекс» и это кафе – они в разных измерениях! – Свои слова, полные сарказма, он украсил фирменной улыбкой.
Здесь нет никакого идеального кафе, как будто говорил он, догадавшись, что я наврала.
– Тогда веди в то место, которое ты знаешь, – сказала я, сморщив нос. Я не могла отступить, иначе мне пришлось бы объяснять, почему я вытолкала его из библиотеки.
– Конечно, отведу. Думаю, я знаю место, где мы не будем благоухать мятой и арбузом.
Он с улыбкой посмотрел на меня, показывая, что с большим нетерпением ждет моего гневного ответа. Теперь я поняла, какую игру он затеял: это стало для него развлечением – разозлить меня, а потом спокойно ответить и оставить в недоумении.
Чтобы не доставлять ему этого удовольствия, я решила ответить с таким спокойствием, которого от меня он точно не ожидал. Но тут у меня зазвонил телефон.
– Извини, – сказала я, доставая его из кармана. Это был Эге, что заставило меня удивиться и без стараний Динчера.
Мы не общались с Эге уже неделю: когда закончился наш молчаливый перелет, попрощались в аэропорту Стамбула и больше не писали друг другу. Впервые с начала нашей дружбы мы так отдалились. Хотя я знала, что за его резкими словами не было дурных намерений, но также я понимала, что редактор уж точно мог выбрать более подходящие выражения во время разговора, если бы захотел.
– Какие-то проблемы?
– Нет… – пробормотала я, возвращаясь к телефону. – Извини, мне нужно ответить.
– Конечно.
Не обращая внимания на легкое беспокойство в его голосе, я ответила на звонок.
– Привет, – не дожидаясь моего ответа, поздоровался Эге.
– Привет! – по сравнению с его, мое приветствие прозвучало довольно кисло.
– Ты же знаешь, я не люблю ходить вокруг да около. Поэтому объявляю перемирие. Подтверждаешь? – Его слова мгновенно подняли мне настроение, но я не хотела, чтобы он об этом догадался.
– Я не уверена, – буркнула я.
Динчер наблюдал за мной, и мне было неловко говорить при нем.
– Ты нарушаешь правила перемирия! – огрызнулся Эге. И он был прав.
За время нашей дружбы мы заключали такое перемирие несколько раз, и каждый раз приходили к выводу, что оно объявлялось, когда обе стороны чувствовали себя правыми и упрямо отказывались извиняться. Наше перемирие поворачивало время вспять, к моменту до начала нашей ссоры, и дальше мы жили так, будто между нами ничего не произошло. Это всегда происходило внезапно. Обиды следовало оставлять в прошлом. Это, несомненно, было ребячеством, но иногда дети знают, как лучше.
– Ты подтверждаешь? – когда я немного помолчала, он повторил свой вопрос.
