И хорошо, что не чувствует – иначе я никогда не посмел бы. Не посмел бы царапать ее шею сухими губами, поднимаясь все выше. Руки Верочки были безвольно раскинуты, и больше никогда не смогли бы обхватить мою спину. На секунду, ту самую секунду до, я подумал, что целую ангела. Потом мыслей не стало. Я ненавидел себя за то, что жалел о своей короткой памяти, что хотел сохранить это воспоминание в мельчайших деталях. Но тогда ни тело, ни разум больше не слушались меня. Помню дрожь, охватившую меня, волну желания, пульсирующую в паху. И эти чуть влажные губы, принимающие мои ласки молча и безропотно.
– Я люблю тебя. Люблю тебя, Мотылек. – Наверное, я повторил это раз десять, слыша, как слова звучат будто в собственной голове, а снаружи – все та же звенящая тишина. Может, это умер я?
Нет же, не умер. Где-то вдалеке послышались крики. Но, наверное, ничто бы в тот момент не оторвало меня от чуть приоткрытого рта, светлых волос, в которые уже вплелись листья и травинки. Как хотел бы я вымыть ей голову, бережно проводя расческой сверху вниз…
Крики приближались откуда-то сзади, наполняясь гневом, как парус – ветром. Глаза пришлось открыть, и стало больно от света. Но, скорее, от первых проблесков понимания происходящего вокруг. С ужасом я почувствовал, что моя рука пробралась слишком высоко под джинсовую юбочку, увидел, как голова Верочки бессильно откинулась назад, стоило мне убрать вторую. Так головка цветка падает вниз, без воды, под полуденным солнцем. Я обернулся, все еще стоя на коленях. Знаете, что чувствует загнанный зверь, видя воинственную толпу охотников, мчащихся на него? Он не думает о здравом смысле, не призывает на помощь логику. Он просто бежит, пока есть силы, и пока в тело не вошла решающая пуля. И я побежал.
Какой, к черту, здравый смысл? Кому поверят спешащие на помощь воспитатели, охранники и медсестра? Сбивчивому рассказу девчонок-«наездниц», захлебывающихся в рыданиях? Или собственным глазам, увидевшим склонившегося над Верочкой убийцу и насильника? Я невиновен? Что за бред? Невиновные не выжидают за забором, пока маленькое тельце не рухнет на землю, не набрасываются на него, пользуясь случаем. Невиновные вмешиваются и зовут на помощь. Они звонят в 03, подхватывают девочку на руки и бегут, но не от людей, а к людям, оглашая все вокруг вопросами, есть ли рядом врач.
***
– Эй, ты в порядке? – Женька смотрела на меня обеспокоенно, но в то же время не отходя от края. Одно мое движение – и она полетит вниз, как тот окурок, что мы не провожали взглядом. Догорит в воздухе, или погаснет уже на земле? Я испугался этой мысли, чужой и отвратительной, потому взял ее за руку и рывком притянул к себе.
– Поехали? Здесь холодно. – Ответил я на немой вопрос.
– Куда?
– А тебе есть разница?
Ей действительно было все равно. Женька доверяла мне целиком и полностью – едва знакомому человеку с сомнительным прошлым, ничего не давшего взамен, кроме еды и бутылки. И, что самое удивительное, чувства защищенности. Наверное, я случайно дал ей то, чего не хватало самому. И не посмею это отобрать, пока возможно. Потому не расскажу, ни слова из своей истории, просто уведу с крыши, где ветер становится острым и леденящим. Лишь бы она ничего не спрашивала.
– Куда мы едем? – В машине Женька на минуту расслабленно откинулась на сидении, но затем снова встрепенулась. Наверное, думала, не проболталась ли случайно, где живет, и не замелькает ли в окне до боли знакомый маршрут домой. Можно это назвать домом? Вряд ли.
– Не бойся. – Только и ответил я, притормаживая на светофоре. Бояться, наверное, нечего. Кроме того, что я пьян, в розыске, вооружен и на угнанной машине. Если нас остановят, добавлю в свой «послужной список» и похищение несовершеннолетней. Плевать – какая, к черту, разница. Никто из серых рож в участке не узнает, что это «похищение» было во спасение, но разве их мнение хоть сколько-нибудь важно? Женька знает, вот и все.
Свет стоп-сигналов машин, зеленые огоньки светофоров, фары встречных авто глаза воспринимали размыто, будто под дождем или на картинах импрессионистов. И бесполезно было их тереть – так только бросало в жар, а четкость изображения не восстанавливалась. Ехать приходилось, полагаясь на интуицию и напрасно надеясь, что открытое окно хоть немного отрезвит.
– Кто там? – Недовольный оцифрованный голос затрещал из домофона.
– Горгаз.
Дверь, протяжно пиликнув, открылась, и краем глаза я поймал очередное восхищение Женьки. Она по-прежнему не задавала вопросов, куда и, собственно, какого черта мы приперлись, только с наслаждением наблюдала за моей находчивостью, так характерной бандитам. От нее, конечно, ускользнуло, что перед тем, как изобразить уверенный и непринужденный голос, я дважды задерживал дыхание, а теперь и сам не верил в удачу.
