Я удивленно посмотрел на нее. Даже голос Женьки изменился. От него веяло спокойствием, таким мрачным и нерушимым покоем, который бывает разве что в склепах. И правда, как? Вода очищает всех, смывая грязь, пот и слезы, остужая жар, успокаивая стуком по стеклу. Но кто помогает ей? Куда девается та боль, что она в себя вбирает? Кто-нибудь задумывался об этом?..
– Наверное, в небе, куда она возвращается, есть особый фильтр.
– Или психотерапевт. – Женька слабо улыбнулась, и я вдруг подумал – что, если она и есть та самая вода? И этот вопрос для нее больше, чем праздное любопытство.
Разгоряченное тело ответило дрожью на очередной порыв ветра. Не знаю, почему, я постарался это скрыть. Мало ли, что подумает Женька. Спишет на волнение, или?.. На сходство с отчимом, хоть я на него не похож. Я гораздо, гораздо хуже. И это понимание сжимает изнутри, накатывает волнами, заставляет отвернуться.
– Эй! Пока ты там стоишь, мне уже стукнуло пятнадцать!
Я не заметил, как остался на балконе один, и теперь слышал, что дверца бара открылась и жалобно звякнули бокалы. Потом шаги из коридора утонули в ворсе ковра. Потом – прыжок на кровать.
В самом деле, на часах перевалило за полночь. Такой вот, Женя, день рождения. Не в кругу друзей – их у тебя нет. Не в объятиях родителей – ты не знаешь нежности. Без цветов и подарков. Рядом только ненормальный, который сам себе противен. Которого ты зачем-то попросила о помощи…
Без подарков? Нет, это не дело. Я двинулся в зал, попутно шаря глазами по всем уголкам квартиры чокнутого Птичкина.
– Слушай, тут музыки случайно нет? Праздник, все-таки.
Голос у тебя что-то не праздничный.
Решение пришло откуда не ждали. Из-за дивана леопардовой расцветки выглянул ранее не замеченный гитарный гриф. Ох уж Птичкин, никогда бы не подумал. Скорее бы заподозрил шаманский бубен в твоем углу, никак не это.
– Будет тебе музыка! – Чуть было не закричал я, чувствуя, как уголки губ растягиваются, а в висках стучит, но не больно.
– Это… мне? Да ладно?! Что, серьезно? – Женька так и замерла с отвисшей челюстью, глядя на инструмент в моей протянутой к ней руке.
– С днем рождения, Женя.
Тонкие пальцы неуверенно потянулись к грифу, а затем сомкнулись на нем мертвой хваткой, чтобы счастье больше никогда не отняли. А глаза… Широко распахнутые, будто у ребенка, впервые увидевшего мир. Они стали влажными, и напоминали теперь море, в котором бушует шторм из страстей. В котором можно и хочется утонуть. Море, или все-таки небо?
«Пойдем смотреть на небо».
– Ты… Ты… Прикалываешься, что ли? – Она отвернулась, шмыгнув носом, но потом снова посмотрела на меня.
– Сыграешь что-нибудь? Какой фильм без саундтрека?
Пальцы осторожно тронули струны, подтянули необходимые. Сделали неуверенный перебор, будто вспоминая дорогу. Путник, не верящий, что вышел на знакомую тропку. Человек, поднявшийся из инвалидного кресла. Шаг, второй. А затем…
– Зачем кричать, когда никто не слышит, о чем мы говорим…
Теперь распахнулись мои глаза.
– …мне кажется, что мы давно не живы, зажглись и потихоньку догорим…
Откуда он берется?.. Ради всего святого, откуда?! Где в этом хрупком, истощенном тельце помещается
– …когда нас много, начинается пожар. И города похожи на крематорий и базар…
Вспоминать дорогу более не требовалось. Женька смотрела на меня, а не на гитарные лады, и на миг на лице ее сверкнула самодовольная улыбка – конечно, ведь восторг читался на моем.
– …и все привыкли ничего не замечать. Когда тебя не слышат, для чего кричать?..
Она ведь поет для меня! Для меня, для себя. Для нас. Глаза ее посерьезнели, а брови слегка нахмурились. Песня захватила и унесла за собой. И мне было плевать, что заподозрят соседи, только бы этот сильный, грудной голос не замолкал никогда.
Удар по струнам, будто током. Мурашки бегут вдоль позвоночника, по рукам. И я чувствую. Чувствую себя таким живым, как никогда ранее.
– Мы можем помолчать, мы можем петь. Стоять или бежать, но все равно гореть.
Гори, но не сжигай, иначе скучно жить. Гори, но не сжигай, гори, чтобы светить.
Я ведь и правда горел в тот момент. Потому, наверное, и не заметил, как повисла тишина. А потом к щеке моей прикоснулись пальцы, порождавшие музыку, и губы, горячие, чуть горьковатые от виски, жадно впились в мои. Я ответил на поцелуй – в тот момент просто немыслимо было иначе. И вот с какой-то звериной грацией, одним движением Женька оказалась у меня на коленях, обвивая руками спину.
Я опомнился, наверное, через минуту этого наваждения, когда она неумело и неловко попыталась расстегнуть пуговицы моей рубашки. Перехватил ее запястья, отстранился. Начал понимать, что происходит. В синих глазах напротив читались нетерпение и досада. В моих, видимо, испуг.
– Не надо, Женя. Что же ты…
Она поднялась резко и по-подростковому угловато. Села на краешек кровати, отвернулась. Сжалась в тугой комочек нервов и крупно вздрогнула, когда я положил руку ей на плечо.
