На крыше недостроенной высотки ветер иногда норовил сбить с ног, а иногда совсем затихал, словно давая время собраться с силами. Я не жалел, что мы выбрали это место. Холод – сущие мелочи, в сравнении с видом на город. Только поднявшись, возвысившись, оторвав ноги от грязного асфальта, а мысли – от пыли заурядных дел, можно научиться отделять зерна от плевел. Вон тащится по привычному маршруту автобус – крохотный, размером со спичечный коробок. Вот останавливается, и в него набиваются толпы уставших за день людей-муравьев. От их мыслей в забитом салоне нечем дышать. «Купить продуктов, выгулять пса, доделать отчет, признаться в любви, приготовить ужин, нечего надеть, начальник – сволочь, цены выросли, роман не пишется, не хватает на дозу, жена грозится уйти, забыл очистить историю…» А здесь тишина. Здесь огромное солнце опускается за горизонт, и ничто, никакой фоновый шум, не мешает ему.
Я сделал из бутылки большой глоток, и жидкость обожгла горло. Чуть не рассмеялся – то ли от непонятного детского восторга, то ли от торжества абсурда. Никогда еще не чувствовал себя таким свободным, как сейчас, стоя на крыше и распивая виски с горла с едва знакомой малолеткой.
– Может, к вам? – Предложила Женя, когда мы только отъехали от тысячу раз проклятой ею школы.
– Не получится.
– Жена-дети?
– Менты.
– Так и знала. – Моя спутница просияла восхищенной улыбкой, будто попала на съемки нтв. – Что вы натворили?
– Ну… Скажем так, машина не моя. И всякое такое. – С чего «авторитетному бандиту» отчитываться перед школьницей? В образе пока удалось удержаться, хоть было непросто, как первый раз в седле.
По дороге заехали в магазин за пойлом и едой. Женя буквально пожирала меня глазами, когда я расплачивался одной купюрой и пытался отворачиваться от камер. И не в деньгах было дело – хоть девчонка совсем не казалась святошей, я понимал – она не из тех, кто пойдет по рукам за пару бумажек. Ей просто не верилось, что солидный дядька в костюме и со стволом, на угнанной, пусть и дрянной, машине, не просто заступился, но и не бросил. Взял с собой в новый, невиданный мир, согласился вырвать ее, Женьку, из замкнутого круга боли и унижений. И потому она, наверное, боялась закрыть глаза. Не столько закрыть, а того, что откроет их в школьном медпункте, где толстая медсестра грубо тычет в нос ватку с нашатырем.
Посетить аптеку я уговорил ее не сразу.
– На мне все заживает, как на собаке. – Отмахивалась Женька, мрачно добавляя. – Так мама всегда говорит.
Сквозь дырку в джинсах проглядывало зеленое пятно – рану девчонка обработала сама, видимо, не хотела показаться слабой.
– Нравится?
– Как в ресторане. – С набитым ртом произнесла Женька, и получилось чертовски смешно и мило. Она запихивала в рот очередной кусок сыра, заедая шоколадом, второпях, будто спешила взять от момента все, пока под носом не окажется злосчастный нашатырь. – Твое здоровье. – То, как она, расслабившись и согревшись, перешла на «ты», вызвало новую улыбку.
– Рассказывай.
За выступом крыши ветер не мог до нас добраться. До этого момента мы сидели рядом, но после моего вопроса Женька отодвинулась, поджав колени, и оказалась строго напротив.
– Что рассказывать? Я в заднице, и выхода не видно. Если ты даже кинешь меня сейчас, домой я не пойду. Все равно не скоро хватятся – я и раньше сбегала. Мать на меня плевать хотела – сутками торчит на работе. Сдохну на улице – скажет, ничего удивительного. А отчим, гнида, дома сидит. Скучно ему, понимаешь… – Женька презрительно сплюнула сквозь зубы и вытащила из пачки следующую сигарету.
– Что он с тобой сделал? – Внутри все похолодело, настолько, что внутренности будто сжались.
– Да пока ничего особенного. Но в последний раз еле отбилась. От матери влетело – она верит этому уроду, не мне. Думает, я больная истеричка, и рожу ему расцарапала ни с того ни с сего. Такие дела… Колу будешь?
– Не умеешь ты, Женька, пить. Это тебе не паленый коньяк, чтобы вкус перебивать. – Улыбки не вышло. Глаза моей «собутыльницы» блестели пьяным огоньком – зачастила прикладываться. Но иначе такие истории не выходят наружу, я это понимал. Хватит ли мужества рассказать свою?..
– Научусь, какие мои годы. – Она сделала большой глоток, не запивая, и скривилась, будто съела целый лимон. – А эти сучки… Я, видите ли, странная для них. Мне не интересно обсуждать их ссаные тряпки и кто с кем трахался, пока родители свалили. Конечно, у меня нет друзей. Вернее, были, да сплыли. Из прошлой школы меня выгнали, вот и вся дружба. Нет, поначалу они писали, спрашивали, как дела. Хорошо, драть вашу мать, лучше не придумаешь. Вот такая я неудачница.
Щелчком пальцев Женька отправила окурок в последний полет. Никто не провожал его взглядами – и так было понятно, что он упадет.
– А что тебе интересно? Не тряпки, не все остальное. Что?
– Я на гитаре играла. Вроде, неплохо. Отчим ее разбил – типа спать мешала. Теперь остались только книги. По мне не скажешь, верно? Я похожа на пьяное быдло, да?
