– Я в тюрьму не собираюсь, и если ты тоже, то найди, чем закрыть лицо – камеры будут везде, как в Голливуде. Машину бросим в квартале от цели – засветится – новую ищешь ты. Идет?
Она бы согласилась на что угодно, слушая неотрывно, будто кобра, завороженная мелодией флейты. И, несомненно, верила в успех. Мне бы хоть каплю, хоть крупицу этой веры. Боже, что же я делаю… Я гнал от себя эту мысль, более свойственную мне прежнему – заурядному банковскому служащему, одной из тысячи пылинок, слагающих монстра корпорации. Теперь ведь все по-новому. И если Женька захочет попкорна или два ящика шоколадных конфет – я достану деньги, чего бы мне это не стоило. Мечты должны сбываться…
Должны. Так нам говорили с детства, забыв упомянуть, что для достижения цели все средства хороши. Если пренебречь этим принципом, мечты будут сбываться только у определенного меньшинства, «элиты», называйте как хотите. Чтобы реализовать свои желания, нужно пожертвовать мечтами других – такова жестокая правда.
Все у нас будет, Бонни. Что-то сжалось в груди, как бывает перед концом фильма, который уже смотрел, и знаешь – вот-вот все погибнут, вот-вот разобьется последняя надежда на счастливый финал… Но я гнал предчувствия прочь. Сколько бы ни было нам отведено, мы будем счастливы.
– А если у них есть эта кнопка? Ну, ты понял, для вызова ментов. – Женька машинально подожгла сигарету, по-прежнему сидя на кровати, скрестив ноги, и не успев подумать, где при этом спустя несколько секунд окажется пепел. Кто думает о пепле, пока горит? О том, что скоро станет им. Я таких не встречал, а если и встречал – то они, по большому счету, никогда и не горели.
– Должна быть, разумеется. Поэтому работаем быстро, но без суеты – паника в деле не помощник.
– Почему ты вообще взял меня в дело? – Пару секунд Женька молча крутила колечко на пальце, а потом вскинула взгляд на меня. Так, наверное, вскидывают оружие, хотя, откуда мне знать. – Я же для тебя обуза.
– Подзатыльник хочешь? Нет? Тогда не говори ерунды.
Моя сообщница чуть сердито засопела, но я успел различить в ее лице нотку торжества. Никогда бы не смог ее ударить. Все напускное – образ супергероя из каких-то банальных отечественных киносюжетов… Точнее, образ в образе – ведь Женька знала – я никогда не смогу причинить ей боль.
«Одно мое движение, и она полетит вниз…»
Я тряхнул головой в бессильной злобе, так, что щелкнули зубы, взрывом отозвавшись в висках. Наверное, какая-то из тысячи масок спала – я взял Женьку за руку – быстро, чтобы не сомневаться, не остановиться на полпути, когда схлынет опрокинувший меня порыв.
– Будет опасно, ты понимаешь?
– Как в кино. – Она улыбалась. Искорки в глазах – по-прежнему дерзкие. Она не позволяла страху завладеть ею, моя неудержимая, смелая Бонни, и от этого я почувствовал в горле комок. В стакане сухо – вот досада. Ни капли не скатилось к моим губам, и даже за окном проглянуло солнце, на секунду ослепив меня. Значит, уже день.
– Только круче. – Я тоже улыбался – мне пришлось. Больше всего на свете хотелось завалиться обратно, на кровать, подарившую мне ночь кошмаров, но только не выходить никуда из номера, ни к чему не обязывающего, никому не заметного. А потом смотреть в окно, как струями света летят по дорогам машины, перерезая струи из капель, методично стекающих по стеклу. – Но это к вечеру.
– А что сейчас?
– А сейчас день.
Удар подушкой, по уху. Падаю, раскинув руки, изображая невинно убиенного. Женька смеется. Смеется, и голос ее рассыпается осколками битого хрусталя. Мгновение – и его не стало – он впитался в стены и потолок, как вода утекает в изголодавшуюся, иссушенную жаждой землю. Сколько голосов хранит этот номер? Во сколько тысяч невидимых слоев они сложены под небрежно наклеенными обоями? Если воспроизвести все разом, можно сойти с ума – от смеха на все лады, плача, воплей отчаяния и сладострастия… Криков о помощи, никем не услышанных, навсегда похороненных здесь.
Верочка не кричала. Ей сдавили горло.
Я почувствовал, как к моему горлу подступает комок, как до самой высокой ноты разгоняется режущий свист в ушах. Но я ведь ничего не….
– Пойдем? Или хочешь, чтобы нас выселили?
– А мы спрячемся под кроватью, и сделаем вид, что нас здесь нет. – Как же сложно делать вид, что ничего не происходит. Но ведь действительно ничего не происходит, – все эти кошмары своды моего черепа удерживают внутри меня. Снаружи светло и спокойно. Как в детстве, когда мама вынимала из духовки запеченные яблоки, истекающие соком. И плевать, что будет дальше – ведь дальше только хорошее.
– Я в детстве любила прятаться. При любом удобном случае забиралась в самые темные места, куда заглядывают по праздникам или во время генеральной уборки. Так интересно было – наблюдать за всеми, знать, что они без понятия, где я. Знаешь, у меня настолько хорошо получалось… – Вырвавшийся из горла Женьки смешок казался нездоровым, неуместным. – Что меня перестали искать. Бесполезно мол. Так я впервые поняла, что никому в целом мире не нужна. Сама виновата, правда?
