Дикий, маленький зверек. Вот-вот убежит и снова спрячется – ведь умеет это лучше всего. Нельзя показать свои слезы. Нельзя быть слабой и уязвимой. Прячься или бей – третьего не дано. Наверное, впервые в моей жизни я сделал то, что должен и то, что хотел. И эти две вещи поразительным образом совпали. Я обнял Женьку – точнее, схватил, или сгреб в охапку, чтобы ее удивленное личико уткнулось в мое плечо. Вот ведь это самое третье – когда тебя любят и принимают. Пусть даже беглый преступник, которого знаешь без году неделя, или даже меньше. Так бывает, Женя, мой Мотылек. И не должно быть иначе.
***
– Куда мы едем? – Женька отчаянно вертела головой по сторонам, вглядываясь в вывески медленно проплывающих за окном зданий. Казалось, мысль ее огромными буквами была напечатана прямо в воздухе: «Где же, где та самая контора, которая вот прямо сейчас будет нами успешно ограблена?». Но высотки начинали редеть и вырождаться, превращаясь в откровенно второсортные домишки – вначале хрущевки, от которых на километры разило кошачьей мочой и сыростью, а потом и вовсе одноэтажки с покосившимися заборами и спившимися хозяевами. Город заканчивался, сдавал позиции окраинной вольнице.
– Бывала раньше на кладбище?
– Ну… да, давно. На «слабо» взяли, типа не смогу ночью просидеть три часа возле могилы убийцы. Рассказали баек, что он затащит к себе, идиоты.
Я не сдержал смешок, слушая ее рассказ, досадливый такой, едкий смешок. Как же эта детская ерунда отличалась от моих кладбищенских воспоминаний… Промозглый ноябрь, скопище людей, мечтающих о тепле, как бродячие собаки, земля, разинувшая рот. Голодно и холодно, ей, как и людям. Но она ждет – терпеливо и с ощущением превосходства надо всем сущим – когда уже в пасть размером метр на два опустится комок вожделенной плоти, в деревянной скорлупе, как фисташковый орех. Фисташковый орех – моя мать, возлежала в углублении из красного бархата, будто вернулась в лоно своей матери, тоже давно покойной. Меня то и дело швыряли из стороны в сторону – вначале пытались протолкнуть сквозь десятки ног в первый ряд, считая, что по степени родства я заслужил хороший обзор мертвого тела, потом напротив, сердобольно причитая, выплевывали через толпу обратно, на задворки – мал еще, мол, пожалейте ребенка. Я же не до конца понимал смысл всего этого действа. Зачем откопали яму? Почему камни повсюду имеют фамилии? При чем здесь моя мать, в конце концов? Я полагал, что происходит странный ритуал, которых полно у взрослых. И все эти люди ждут, когда мама, наконец, встанет и скажет – пойдемте к столу, хватит мерзнуть.
Понял я, когда готовились опускать гроб, и понимание ударило меня под дых, сжало внутренности в тугой болезненный клубок. Больше никто и никогда не увидит маму. Ее накрыли крышкой, и сейчас отправят вниз. На-все-гда. Я хотел кричать, но не мог – из горла вырывалось только шипение. Беспомощность и бессилие – меня не услышат. Никто не снизойдет до того, чтобы с высоты своего роста посмотреть на взывающего о помощи мальчишку. Сам не заметил, как снова оказался в первом ряду. Мысли роились в голове, сплетались в причудливые комки, рассыпались бисером, а тело не делало ничего – не могло ничего сделать. Может, древние инстинкты пробудили во мне догадку – я хотел толкнуть в разинутый могильный зев кого-то другого – может, земля насытится, и ей не понадобится мама? Но лакированный деревянный футляр уже закрыл собой дыру. Вот почему здешние камни носят фамилии!
Глухо застучали комья земли о крышку. Кто-то так же глухо зарыдал, цокая от холода зубами. Я бежал, бежал прочь, влетая в грязные лужи, наступая на плиты, ощущая, как встречный ветер иссушает глаза. Мгновение – и мир перевернулся, ударил меня по спине огромной лапой, оглушил. Прямо надо мной навис изъеденный трещинами каменный крест. Я лежал, раскинув руки, и девочка с фотографии не мигая смотрела на меня. Вероника Швецова, моя ровесница, 1960-1966.
***
– Кто это?
Вместо букв «Ш» и «ц» на табличке проступили неведомо откуда взявшиеся пятна ржавчины (может, крови? Бред, старые трупы не кровоточат), надежно скрыв фамилию от непричастных. Я помнил надпись, настолько же явственно, будто не тридцать с лишним лет назад, а только что упал на могилу моей пока еще ровесницы.
– Я не знаю.
Женька смотрела на меня, как на психа, – интересно, какое продолжение выдаст мой воспаленный мозг. Так смотрят на тех психов, которые считаются гениями со странностями, а не тех, что кричат об апокалипсисе в местной «Пятерочке». Ну, спасибо.
– Вероника Швецова, неизвестная девочка. Помогла мне понять – я тоже умру. Точнее, не она помогла, – ее памятник. Раньше на нем была фотография, а мне было лет столько же, сколько ей. Каждый свой следующий день рождения я вспоминал о ней – неизвестной Веронике, что лежит под землей, изливая трупные соки на свои белые бантики. Мне 7, 8, 15, 30 – а ей по-прежнему шесть. Навсегда шесть. Я продолжаю оставлять смерть с носом, понимаешь? Ты, получается, тоже. На девять уровней впереди.
