А если Женька умрет, струны онемеют навечно. Останутся просто металлическими полосами, зачем-то прорезающими гриф, просто так, безо всякой цели. Нет, конечно, это не совсем верно – у них появится голос, если кто-то другой возьмет гитару в руки, но голос этот будет чужим и фальшивым, как поздравления дальнего родственника или пьеса в школьном театре. Пускай актеры и стараются изо всех сил, так, что натягиваются жилы на детских шеях (тоже как струны!), все равно ничего не выйдет. Публика будет зевать, поглядывая на часы или в объективы камер, стараясь захватить в кадр только своих отпрысков, чья игра вкупе с бездарной съемкой, в отрыве от всеобщего действа, станет казаться еще более нелепой и жалкой. Публика будет ждать, когда уже все эти ромео и джульетты в вылинявших костюмах выйдут на поклон. И тогда можно будет рассыпаться такими же фальшивыми комплиментами, переодеть «актеров» в привычные джинсы и джемперы, посадить в кредитную машину и увезти домой, где в серванте за рядами никому не нужного хрусталя притаилась бутылка пойла. Гаснет свет. Спектакль прошел на «ура».
А если так, то незачем и пытаться. Ведь эти попытки вернуть струнам голос – сами по себе насмешка, над той песней искренней боли, совсем недавно вырывавшейся из Женькиной груди. Что будет, если пальцы ее похолодеют?..
«Но, лошадка, но!»
Я явственно увидел, как на шее Женьки обвиваются полосы лески, отражаются красно-синими следами на коже, врезаются в плоть. Сильнее, сильнее. «Но, лошадка…» Как безвольно приоткрываются еще влажные губы, недавно подарившие мне поцелуй. Увидел себя, стоящего на коленях перед ее телом в «ковбойской» рубашке, распростертым среди грязи и листьев. Я – ничтожный слизняк, не имеющий сил спасти… Может, не желающий? Нет же, я желаю! Я жизнь бы свою отдал, только бы эти пальцы снова рождали музыку! Сжимали подушку так, как цеплялись за мои плечи в минуты радости, от избытка чувств. Только бы, не отрываясь, смотреть на небо – в глаза. Но почему она лежит без движения?! Почему все опять?! Женя… Вера…
– Вера! Вера, нет!
Холодные ладони бьют меня по щекам. Я мотаю головой из стороны в сторону, силясь вернуться, но не могу. Продолжаю кричать, хоть никто и не слышит. Удары не прекращаются, и от них не удается закрыться, не прекращаются, потому что я заслужил. Не прекратятся… Не…
– Очнись! Очнись же! Что с тобой?!
Темнота расступается. Электрическое светило разрезает глаза пополам, проникает в голову, жжет немилосердно. Квадрат окна синий, будто закрашенный кистью пьяного маляра, и сквозь него ничего не разглядеть. Снова пощечина. Вторая. Теперь моя голова зажата между чьими-то ладонями, и кто-то бережно приподнимает ее, продолжая говорить.
– Слышишь меня?! Пожалуйста! Ну?!
Картинка собирается в целое из тысяч разорванных фрагментов. Теперь я вижу Женьку, сидящую на мне и сжимающую мои виски пальцами. Она пытается вытащить меня, как утопленника из темной воды, а значит… Значит, она жива.
Воздух выходит из легких, с шумом втягивается снова, не давая шанса пустоте. Кошмар позади.
– Ты здесь? Блин, как ты меня напугал… – Она ступает босыми ногами на пол, тихо, по-кошачьи, но все так же не спуская глаз с моего лица. Я удивлен и растерян. Надо же… Глупость какая. Мои щеки мокрые, мокрая и ткань наволочки, еще недавно пахнувшей кондиционером для белья. Кран в ванной шипит, как потревоженная змея, и вот уже прохладное стекло стакана бьется о зубы.
– Все в порядке. Спасибо. – Дар речи вернулся не сразу, но как только это случилось, я постарался успокоить Женьку.
Она молчала, все так же уставившись на меня, и отчего-то я почувствовал себя виноватым. Рубашка прилипла к спине, дыхание сбивалось. Хоть было непросто, я таки проделал путь до ванной, не узнавая лицо в зеркале, но щедро поливая его холодной водой. Нет, это не дело…
– Кто такая Вера? – Молчание прервалось, и в этом Женькином вопросе читалось не привычное любопытство. Он звучал так, будто она решилась спросить у скорбящего на могиле, каким был похороненный здесь человек.
– Она… Она была совсем ребенком. И умерла из-за меня.
Не знаю, сколько я сидел, уронив голову, обхватив ее руками, пока меня неуверенно не тронули за плечо, пока в мою ладонь не вложили стакан с резким запахом коньяка. Наверное, Женька успела выскользнуть вниз, где ей продали бутылку – еще бы не продали, ведь она умела быть дерзкой. Со всеми, только не со мной – никаких вопросов более не прозвучало. Мы просто выпили, и просто сидели обнявшись, целую вечность – я хотел, чтобы было так. Чтобы пробуждение после кошмара не кончалось. И оно не кончалось, пока закрашенное пьяным маляром окно не очистилось утренней серостью.
***
– Итак, Бонни, слушай внимательно. Сегодня задача у нас посерьезнее, чем пацан из продуктового. Берем микрозаймовую контору.
В голове шумело, но уже не так сильно. Женька достала у регистраторши пару таблеток аспирина, и теперь пожирала меня глазами, стараясь не завизжать от восторга в неподходящий момент.
