Когда Маккензи, ошеломлённый и ничего не понимающий, оторвал взгляд от микроскопа, Нельсон посмотрел на него. Он сразу узнал образцы. И эти бактерии были пойманы в сети неподвижности, застывшие, как статуи, в один из моментов своей жизнедеятельности. Когда он поднял глаза от окуляров, Маккензи уже бежал к следующему пьедесталу в двадцати-тридцати футах от них. Нельсон последовал за ним, но уже медленнее.
— Водоросли! — воскликнул Маккензи.
Нельсон прочитал надпись на бронзовой табличке, а затем уставился на знакомые сине-зелёные пряди примитивного водного растения, которые невооружённым глазом видны как зеленоватая пена в стоячей воде пруда. И ещё раз он отметил замороженное состояние образцов.
— Планктон! — воскликнул Маккензи, достигнув четвёртого пьедестала. — Боже милостивый, доктор, это всё равно что… как если бы вы проходили через бактериологическую галерею под открытым небом.
Он улыбнулся.
Именно об этом и думал Нельсон. Он всё ещё не разгадал загадку самой дороги. Дополнительную загадку мощных микроскопов, установленных здесь под открытым небом в необычных стеклянных футлярах, он отодвинул на задний план, ожидая получить объяснения в должное время. Как сказал Маккензи, это было похоже на лабораторию богов. Нельсон с неким страхом посмотрел на небо, как будто ожидая, что из пушистого облака материализуются голова и плечи какого-нибудь сверхученого. Но ничего не произошло. Было три часа пополудни. Ничто не жило и не двигалось, кроме двух человек и маленькой ящерицы, сидевшей в коробочке.
Методичному Нельсону, продвигавшемуся по этому странному и необъяснимому шоссе, было ясно одно. Не было никаких ненужных или случайных образцов. Насколько он мог судить, всё располагалось в логичном хронологическом порядке. В отображении великого жизненного цикла прослеживалась чёткая и неуклонная тенденция.
Перед ними, словно деревья в парке, выстроились в ряд стеклянные витрины с образцами различных размеров и форм. Микроскопы больше не сопровождали каждый экспонат. Живые образцы теперь были различимы невооружённым глазом. Возникла чёткая граница между растительной и животной жизнью, и обе они неуклонно прогрессировали. И в каждом случае каждый экземпляр был прекрасно сохранён и выглядел абсолютно безжизненным. Все эти стеклянные витрины мерцали и переливались на солнце словно наделённые некой собственной жутковатой жизнью.
Эта причудливая история жизни охватывала многие века. Через эпоху окаменелостей, через папоротниковые леса, через морскую жизнь первобытных рыб, через первые хвойные деревья, через первых рептилий, через эпоху гигантских звероящеров — они продвигались по лестнице жизни, наблюдая реальные экземпляры, которых, по-видимому, никогда раньше не видел ни один человек. Это было похоже на экскурсию по чудесному сочетанию лаборатории, ботанического сада, аквариума и Смитсоновского института.
Два биолога забыли о голоде, жажде и усталости. Они потеряли всякое представление о времени, хотя, должно быть, прошли долгие часы, пока они шли по этому коридору застывшей жизни. Это было всё равно, что смотреть на цветные картинки в трёхмерном журнале будущего или на увеличенный стереоскопический экран жизни. В три часа пополудни в небе ярко сияло солнце.
Надписи на различных бронзовых табличках, которые всегда были там, независимо от размера витрины или характера её содержимого, составили бы полную и уникальную историю стремительного течения этой цепкой, хрупкой, но неразрушимой вещи под названием жизнь. Нельсон начал сожалеть, что не переписал их все до единой, понимая, что это было бы невозможно. У него не хватило бы бумаги, даже если бы в его рюкзаке кроме неё не было ничего другого.
