Видимо, в глазах у неё горело в этот миг нечто такое, от чего Агнета растерянно моргнула и отступила на шаг, отводя взгляд. Но через пару мгновений самообладание вернулось к ней, и она, вздёрнув подбородок, с презрением проговорила:
— А, так ты не помнишь, как умерла, да, девочка? Ты обезумела, поддалась опьянению кровью, напала на своего наставника, и ему пришлось тебя убить. О, это была такая громкая история! Сразу же после этого всё покатилось в преисподнюю… Брадор исчез на какое-то время, и мы думали, что он спился и сдох в какой-нибудь канаве. Но он вернулся — и очень вовремя, надо сказать. Наш обожаемый Первый Викарий, — Агнета обернулась к алтарю, — как раз в это время обратился, и Брадор пришёл и отлично выполнил свою работу. Как, впрочем, и всегда. Убийцей он был отменным…
— Заткнись! — выкрикнула Маргарет, выхватывая из-за спины тяжёлый топор-тесак. — Не смей так говорить о нём!..
— А то — что ты сделаешь, белая кейнхёрстская мышка? — насмешливо проговорила Агнета, вытягивая из ножен меч. — Убьёшь меня? Ничего не выйдет, дорогая. Пленники Кошмара не могут освободить друг друга. Думаешь, мы с Анной не пробовали?..
— Я бы и не стала освобождать тебя, — с ненавистью сказала Маргарет. — Ты заслужила этот Кошмар. Впрочем, и я сама тоже… — Она коротко вздохнула, отвернулась и шагнула в сторону. По подбородку у неё ползла алая капля из прокушенной губы.
— Так вы дадите нам пройти? — ледяным тоном осведомилась Юри.
— Да идите куда хотите,
— Ты беременна? — растерянно спросила она. — А как же ты… Ты ведь рискуешь потерять ребёнка, даже если останешься жива!
— Там, в мире яви, мне было намного опаснее находиться, — с горечью пояснила Эмили. — Все Охотники, и даже мой муж, узнай они о моей беременности, решили бы, что Кровавая Луна подарила мне благословение Великого. А это не так! Всё… произошло раньше, чем началась Ночь Охоты.
— Во-от, значит, как, — протянула Агнета. — Что ж, я бы с удовольствием тебя
— Я должен был это сделать. Простите, леди Мария… Так будет лучше, и для вас тоже.
Ферн стоял на коленях перед лежащей на полу Марией, протягивая к ней руки, но не решаясь прикоснуться. Кровь, которой был залит пол, казалась обжигающе горячей. А может, в жилах ученицы Германа и в самом деле тёк огонь? Когда леди Мария, поняв, что рискует проиграть в сражении, напоила свой клинок собственной кровью, бой превратился в прекрасный и смертельный танец в вихрях алого пламени. Оно и обжигало до костей, и рассекало плоть, будто поток из тысяч крошечных острейших лезвий. Ожоги накладывались поверх ран, останавливая кровь — и заставляя едва не терять сознание от боли. Шприцы с кровью ещё оставались… Только вот воспользоваться ими прекрасная стражница средоточия Кошмара не позволяла, и теперь Ферн даже стоя на коленях с трудом удерживался от падения на залитый кровью пол. Но о собственном лечении он сейчас даже подумать не смел.
Мария смотрела на него снизу вверх глазами, полными боли, ужаса и… благодарности? Погружаясь в её взгляд, Ферн будто бы погружался в её Кошмар: в её предсмертные мгновения он каким-то образом смог увидеть и понять, как и чем она жила, и это понимание отзывалось в сердце не менее мучительной болью, чем раны и ожоги.
С самого детства жизнь Марии была неугасимым и неуправляемым пожаром эмоций: сначала — горе по погибшим родителям, переплавившееся в ярость и жажду мести; маленькая Мария до изнеможения тренировалась с оружием в мастерской Германа, мечтая истребить всех чудовищ в городе, чтобы… Чтобы никому, никому и никогда больше не пришлось плакать по своим маме и папе!.. Затем, несколькими годами позднее, пришло время истинной и всепоглощающей страсти — страсти к знаниям. Девочка открыла для себя науки — химию, археологию, медицину. В доме Германа было множество книг, но юной Марии этого было мало, и она упрашивала приёмного отца привозить ей новые книги, монографии и статьи учёных Бюргенверта, и проводила за чтением долгие часы, делая выписки, размышляя, беззвучно что-то проговаривая, будто бы споря сама с собой, хмурясь и покусывая кончик пера.
Герман наблюдал за приёмной дочерью снисходительно, но с затаённой тревогой: он-то знал, чем чревата подобная
