А потом… Потом приехал Лоуренс. Он сказал, что прочитал эссе Марии о свойствах Древней Крови, которое она, ни на что особенно не надеясь, передала в Бюргенверт через Германа. И Мария не задумываясь приняла предложение одного из ведущих учёных — поступить в университет, на факультет медицины и фармации.
Герман возражать не стал. Но тревога в его взгляде уже не была затаённой.
И причин для этого было несколько.
Страсть к учёбе, страсть к тренировкам… А была ли в жизни молодой девушки страсть иного рода? Та, которой нередко поддаются те, у кого увлечение каким-то предметом или искусством переносится на наставника в этом предмете?
И Марию эта беда не миновала. Или не беда, а счастье — это как посмотреть. Всё же жизнь, в которой не нашлось места и времени для сердечной привязанности, выглядит тусклой и серой. Сильные чувства, даже если они приносят боль, — будто брызги ярких красок, оставляют неизгладимый след в памяти.
Годы спустя Мария вспоминала это время со снисходительной самоиронией: такая «книжная мышка», как она, малообщительная и выросшая в уединении, не могла не поддаться очарованию наставника, блистательного учёного, чья личность к тому же была окутана ореолом тайны… Но то была, конечно, просто полудетская влюблённость, которая ярко вспыхнула и быстро угасла; тем более что учитель явно выделял талантливую студентку среди сокурсников, а во все времена лучшим средством от подобных «напастей» был любой самый лёгкий, самый смутный намёк на возможность ответных чувств; так дикий зверёк может долго с наивным любопытством наблюдать за человеком — но мигом исчезает в чаще леса, стоит только сделать шаг в его сторону.
А потом — как и должно было случиться — чувство это переродилось в безусловную преданность, в уважение и восхищение, в желание следовать тем же путём, быть достойной называться
Церковь Исцеления…
Верили ли прихожане в милосердных Великих?
Или они просто
Мария сполна поплатилась за эту веру. Рухнувшими идеалами, рассыпавшимися в прах надеждами. Жутким ощущением бессилия. Убийственным осознанием собственной причастности к отвратительным деяниям, которым нет оправдания. И самым невыносимым оказалось то, что Мария умом понимала,
Именно это и привело её в Кошмар. Бесконечная борьба с собой, борьба разума и чувств. Она
— Не… Трогай… Мёртвые тела… Кошмар не прощает любопытства…
— Леди Мария… — Ферн всё же осмелился коснуться руки умирающей Охотницы — и, более не колеблясь, взял её ледяную кисть и сжал в ладонях. — Я… Не знаю, что сказать. Мне так жаль… Я сожалею, что мне пришлось… Причинить вам боль. Но так будет лучше. Вы теперь свободны, а я смогу пройти дальше. Я найду его источник и разрушу Кошмар.
— Ты… наивный и глупый мальчик. — Мария улыбнулась, хотя улыбка больше походила на гримасу боли. — Прямо как… Людвиг, когда он только… Где он сейчас? Ты видел его?
— Мастер Людвиг, да… он был здесь. — Ферн сильнее сжал руку Охотницы. — Он тоже свободен от Кошмара.
— Да? Значит, он был где-то рядом… И снова не смог… подойти ближе. Что ж, я… благодарна тебе. Я умираю, это… Так странно. Мне совсем не страшно, не горько… не жаль. Я будто бы… — Мария говорила всё медленнее, всё тише, и наконец глаза её остановились, глядя сквозь Ферна на что-то, к чему устремилась её душа, отныне свободная.
— Вы просыпаетесь… — шепнул Ферн, осторожно опуская отяжелевшую руку Охотницы и укладывая ей на грудь. — Да воссияет над вами рассвет. — Он осторожно прикрыл глаза умершей и на несколько мгновений застыл, вглядываясь в заострившиеся черты бледного лица. Сердце вдруг стиснула жуткая тоска — Охотник отчётливо понял: только что его мир, пусть даже это и мир Кошмара, пошатнула огромная потеря. Он не мог отделаться от ощущения, что случившееся каким-то образом касается его в большей степени, чем он мог даже предположить.
«А что если…»
«А что если это моя Эмили? Кошмар затуманил мой разум, я принял её за леди Марию и убил собственными руками? Не зря ведь Мария показалась мне похожей на девушку из моего сна… Я уверен — во сне я мог видеть только Эмили, и никого другого!»
В ушах зашумело, перед глазами всё поплыло. Заваливаясь на бок, Ферн едва успел привычным движением выхватить из подсумка шприц с кровью.
Дождь…
Здесь вечный дождь оплакивает умерших. Небо плачет, а море шепчет слова утешения и ловит падающие слёзы.
