Все будут шептаться у нас за спинами. Я не просто шишка в городе. Я и есть этот город. Все знают меня в лицо, ждут на мероприятиях, раутах, социальных проектах. Это пока мне удаётся избегать людных мест, чтобы укрыть от пересудов свою девчонку, но когда-то начнётся реальная жизнь. Нас повсюду будет сопровождать завистливый шепоток. Никому не будет интересно, из какой она семьи, Вера для них станет пираньей, урвавшей выгодный кусок. Я слишком хорошо это знаю. Но уберечь от чужих не смогу, а вот поговорить с родителями обязан.
После вечного лета приморья смотреть, как туфли утопают в рыхлом грязном снегу, было забавно. Здесь всё другое: воздух, тяжелое снеговое небо, голые и чёрные от влажности деревья.
– Вячеслав? – дверь дома распахнулась, когда я только поднёс руку к дверному звонку у высоких кованых ворот. Старший Вьюник был растерян, махнул охране, и меня тут же пропустили, сопровождая пристальными взглядами в спину.
– Дмитрий Саныч, – я пожал его довольно крепкую для своих лет руку и вошёл в уютное тепло дома. Из кухни доносилось тихое пение, пахло корицей, жареным мясом. – Прошу прощения за неожиданный визит.
– Дим? Кто там? – матушка Веры выглянула из кухни, а когда столкнулась со мной взглядом, из её рук вывалилась миска. Всего мгновение, и весь каменный пол был забрызган жидким тестом.
– Добрый день, Нинель Аркадьевна, – снял обувь, вручил ей букет цветов. – Я не хотел вас испугать.
– Да что вы, Вячеслав, – она прочистила горло, быстро глянула на мужа и исчезла в кухне.
– Ну, идём, Слав, – Дмитрий распахнул дверь своего кабинета, понимая, что приехал я за несколько тысяч километров не для того, чтобы в ответном визите вежливости прогуляться по их дому.
– Чай? Кофе? – Нинель встала в дверях, держась за косяк и еле заметно покачивалась.
– От кофе я бы не отказался. Даже в джете Куталадзе подают бурду, гордо называя её кофе, – я осмотрел отделанное деревом помещение: тёмное, брутальное, выполненное в дань ушедшей эпохе.
– А давай без прелюдий? – Дмитрий Саныч воспользовался тем, что жена вышла, и быстро захлопнул дверь, нарочно громко лязгнув замком. – Что случилось?
И я опять максимально тонко стал подбираться к делу, из-за которого удрал из тепла родного края.
– А случилось то, Дмитрий Саныч, что я женюсь на вашей дочери, – сесть мне не предложили, поэтому я остановился в шаге от ошарашенного старика.
– Это шутка такая? – он сглотнул ком и прошел к столу, опускаясь в массивное кожаное кресло. Дёрнул ящик, достал бутылку коньяка и два стакана.
– Вы знаете, что чувство юмора у меня избирательное, и поверьте, это не та тема, над которой мне хотелось бы смеяться, – покорно принял из его рук бокал, дождался команды и осушил залпом, повторяя движение Вьюника.
Тот зажмурился, выдохнул и откинулся на спинку кресла.
– Значит, это ты… – он усмехнулся и продолжил рассматривать меня, а потом сжалился и предложил сесть напротив. – Я свою дочь знаю как облупленную. Она увлеченная, яркая, молниеносная. Я даже научился отличать её прихоти от того, на что действительно стоит обратить родительское внимание. У меня трое сыновей, но никто из них так сильно не попал в моё сердечко, как эта маленькая зараза.
– Дмитрий Саныч, я глубоко уважаю вас, вашу супругу и всю вашу семью, но просто знайте, что я приехал не разрешения просить, а проинформировать.
– Сучоныш, – хрипло рассмеялся Вьюник и вновь наполнил бокалы. – Верка где?
– В страуса играет.
– Нет, Мятежный… Она нож точит, чтобы вырезать твоё сердце, как только вернёшься.
– Ну, или так. Она всё равно его забрала, мне уж как-то до фени, где оно храниться будет: в грудине или в её пушистых лапках, – я тоже улыбнулся, ощущая, как отчаянно истерит мой телефон в кармане брюк.
Мы долго молчали. Старик смотрел в окно, скрежетал челюстью, время от времени подливая коньяк нам в бокалы, а потом резко обернулся ко мне:
– Любишь?
– Люблю…
Сказал мгновенно, не подвергая ни слова анализу. Вылетело, как молитва, как истина, правда. Это слово всегда взрывало мои нервы. Не мог произносить его, если это не родители, сестра или горе-племяшка. А тут смог. Да так легко, будто только и ждал подходящего момента.
– Я могу обещать вам только то, что никогда не обижу вашу дочь, Дмитрий Саныч. Никогда. Клянусь, что со мной она будет в безопасности, что её прихоти, дурь и по-хорошему детская восторженность не угаснут…
– Ты даже не знаешь, на что соглашаешься, Мятежный. Моя Верка – война. И каждый день будет для тебя сражением.
– А я так живу с самого детства. Это и есть моя жизнь. Единственное, что я выучил в этом гнилом мире, что нужно шагать не просто вперёд, а вверх. Через силу, через страх. Я же жил по графику. Подъем, работа, сон. Моим смыслом существования были бизнес, доход, власть…
– А сейчас? – Вьюник шлепнул стаканом по сукну стола и закурил.
– А сейчас я ломаю голову, как собрать сорок три коробки с новой мебелью, которая, по мнению Веры Дмитриевны, лучше всего впишется в наш дом…
