Она перебирает колоду до конца, но больше ничего такого не находит. Ясно, что вся шарада затеяна Парсоном ради этой карточки. Но понять ее Моне не по силам.
Потом она вспоминает, как в доме Веринджера ей почудилось, будто одна комната вставлена в другую, занимая при этом то же пространство. И как, сосредоточившись, ей удалось остаться в комнате, избежав каменной пещеры, освещенной пламенем…
Поразмыслив еще немного, Мона поднимается и распахивает дверь.
За ней уходит вверх большая бетонная лестница. Она не освещена, не видно, куда ведет. Достав и включив фонарь, Мона начинает подниматься.
На лестничной клетке совсем темно, и хотя на каждой площадке обнаруживаются лампы дневного света, выключателя Моне найти не удается. Она добрый час поднимается вверх, но ступеням будто нет конца. Раз Мона заглядывает через металлические перила, светит вниз и видит зияющую серую спираль. Дна не рассмотреть.
Вспомнив, что Кобурнская, предположительно, стоит на плато, а она начала с самого низу, Мона мысленно стонет. Ноги уже болят, она запыхалась, а наверняка и четверти подъема не одолела.
Она поднимается все выше, вслед за лучом фонаря, других примет здесь нет. От перил и углов пролетов на стенах зигзаги теней. Временами Мона направляет луч вверх в надежде, что наконец куда-то добралась, но впереди только темнота и новые пролеты.
Очень долго она слышит только свои тяжелые шаги и натужное дыхание. Мышцы икр готовы лопнуть, как перетянутые гитарные струны.
А потом она различает третий звук.
Остановившись и вслушавшись, Мона понимает, что не ошиблась. Хотя никак не ожидала услышать здесь такое.
Кто-то поет.
Мона расслышала звук только потому, что на лестнице очень тихо. Но слышно явственно. Где-то очень далеко наверху кто-то, кажется женщина, напевает.
Мона смотрит в темноту. Света не видно, зато она слышит звук движения. А потом к голосу присоединяются саксофоны и трубы. Можно подумать, репетирует целый оркестр.
Очень-очень медленно Мона достает «Глок». Направляет луч фонаря под ноги, чтобы не так заметно было издали. И снова начинает подъем, ступая медленно и тихо и во все глаза вглядываясь в следующий пролет у себя над головой.
Песня звучит громче. К полному своему смятению, Мона распознает: «Я видела, как мама целовала Санта-Клауса». Затем подключаются новые звуки. Смех, гул разговоров, звон стекла. Ничего такого здесь быть не должно… она думала, Кобурнская заброшена.
Сверху кричат:
– Чарли, Чарли, давай сюда!
«Вечеринка, – соображает Мона. – Здесь устроили вечеринку, ни фига себе…» Вот уж чего ей никак не понять.
Еще через несколько пролетов она вроде бы начинает различать очень слабый отблеск на стене. Остановившись, она выключает фонарь и ждет, пока глаза привыкнут к темноте. Так и есть: на стену следующей площадки падает тусклый луч. Включать фонарь, выдавая себя, Моне совсем не хочется, но она готова поспорить, что добралась до верху.
Теперь она чуть ли не ползет по ступеням. Свернув к освещенной площадке, видит тонкую светлую линию, образующую на стене прямоугольник.
Это дверь. Лестница заканчивается дверью, а за ней кто-то веселится.
Мона, тяжело дыша, разглядывает дверную створку. Рубашка липнет к телу. Теперь слышно много-много голосов, там собралась большая компания. Приближаясь к двери, Мона, просто на всякий случай, поднимает «Глок».
За дверью снова шумят. Кто-то голосит: «Эй, вы все! На меня смотрите! Эй, на меня, черт побери! Ну вот, наконец-то. А теперь давайте все за Новый год, верно?»
– И за кассу дяди Сэма! – отзывается второй, женский голос.
– На фиг дядю Сэма, – кричит третий. – Минобороны чека не выписало. Мы, черт возьми, из собственного кармана платим!
– Тем больше причин погулять на все деньги! – орет первый голос, и ему отвечает дружный смех.
«Встречают Новый год, – думает Мона. – Но ведь сейчас июль? Что за чертовщина?»
Она уже перед самой дверью. Вваливаться на вечеринку с пистолетом, мягко говоря, не в ее стиле. Только вот в последние дни ее стиль что-то не к месту. Пора перестраиваться.
Мона решает сперва подсмотреть в щелочку. Берется за дверную ручку и потихоньку нажимает. Не заперто. Сглотнув, она поворачивает ручку, напрягаясь при каждом щелчке защелки.
Повернув до упора, она сдвигается так, чтобы было удобно смотреть, и медленно приоткрывает створку.
– Слушайте, – раздается голос совсем рядом, – это вообще-то что за джин?
Еще немного, и откроется щелка. Мона припадает к ней глазом и, стараясь, чтобы рука не дрожала, открывает еще немного.
И тут свет за дверью гаснет, глохнут голоса и музыка. На площадке полная, непроглядная темень.
От неожиданности Мона чуть не падает с ног. Она стоит в темноте, не понимая, что случилось. Те, за дверью, почуяли, что она подглядывает? Но не могли же они среагировать
Открыв дверь настежь, она, хоть и не видит, угадывает, что стоит в начале коридора и прямо на нее смотрят люди. Напрасно она напоминает себе, что эти люди тоже ее не видят… во всяком случае, не должны бы.
