Подняв пистолет, она целится прямо перед собой. И, пристроив фонарь над кистью с оружием, включает.
Перед ней в самом деле коридор, только людей тут, похоже, много лет не бывало. Потолочные панели выпали, ламинат разъеден коррозией. Видны двери – вроде бы кабинетные, – все здесь наводит на мысль не о лаборатории, а об обычной конторе, – и все двери открыты, и в них не видно никакого движения.
Проглотив напрашивающийся оклик «Алло?», она крадется по коридору, разворачиваясь к каждому проему и поводя пистолетом. В этом полуразрушенном сумрачном коридоре получается неловкий, неуклюжий танец. Все кабинеты засыпаны пожелтевшей, истлевшей бумагой. И никаких следов, здесь много лет никто не бывал.
Все это, на вид, строилось в шестидесятых годах и с тех пор не обновлялось: все столы изящного стиля модерн середины XX века, кресла намекают на формы тюльпана или яйца. Простые геометрические светильники словно попали на стены прямо со «Спутника», а потолочные лампы – округлые, органические скульптуры из стекла и хромированного металла (уже проржавевшего), словно дизайнер вдохновлялся подводным царством. Глухая тишина пугает – не могло здесь пять минут назад шуметь веселье.
В конце концов Мона поддается неразумному инстинкту.
– Есть кто дома? – вслух, хоть и негромко, спрашивает она.
Ответа нет. Она тихонько шагает вперед.
«Вот здесь работала мама, – думает она, пробираясь по коридорам, – пусть даже в Винке никто ее не помнит». И снова ей не совместить увиденное здесь с той женщиной, что осталась в памяти. Это место работы было когда-то модным, стильным, хоть и расположено посреди пустыни. Оно для ученых, мыслителей, для самых амбициозных профессоров, научных работников, аспирантов. Бородатых, в очках, перемазанных мелом… черт, Мона их плохо представляет. Матери было здесь не место, все равно в каком десятилетии.
Мона пытается представить, как здесь все выглядело, когда они только отстроились – черт, когда и Винк только строился. Ей представляется толпа интеллектуалов, каждый только и думал, как укрепить государство, раздвинуть границы человеческого разума. Сколько здесь было надежд. Ей впервые открывается, чтó двигало строителями городка в долине. Они верили, что создают что-то настоящее. Может быть, утопию.
А чем они здесь занимались? Над чем работали обитатели этих стильных кабинетов? Что делала здесь Лаура Брайт, урожденная Альварес? Если она и вправду здесь бывала.
«Какой матерью могла бы стать работавшая здесь женщина! – размышляет Мона. – Умная, культурная… что с ней сталось? Что произошло с тем вдохновенным образом, который представляется теперь Моне?»
И что-то тихо подсказывает ей: «Быть может, кому-то из нас не избежать было смерти, матери или дочери… быть может, уж такими мы созданы. Мы слабы, хрупки. Может быть, я правильно думала, что у меня и шанса не было…»
– Заткнись, – шепчет тихому голосу Мона. – Заткнись.
Голос смолкает, а она идет дальше.
Мона выходит в приемную. Эта комната почему-то не затронута тлением. Белые округлые изгибы стен, секретарский стол в форме слезы из светлого дерева. На одном из плоских участков стены висят большие часы с лучистой звездой циферблата и, к полному недоумению Моны, еще тикают.
Очевидно, их завел кто-то, кто здесь бывает. Кто, возможно, и сейчас тут. Кстати, так и неясно, куда подевалась подслушанная Моной компания.
На стене позади стола большая светлая роспись – горный пейзаж. Мона сразу узнает полоску сосновой зелени у подножия пронзительно красных пиков. Она различает даже розовый шар водонапорной башни, стоящий на дальнем конце долины. Присмотревшись, понимает, что и Меса-Абертура – столовая гора, в которой она сейчас находится, – тоже попала на фреску. Только здесь ее плоская вершина усеяна огромными белыми шарами и чашами, как лепной глазурью на красном торте. Мона узнает телескопы и спутниковые антенны, хотя твердо уверена, что ничего такого на плато не видела. Наверное, все вывезли. Только это ведь был бы адский труд, еще тяжелее, чем все это установить.
В памяти мелькает видение чего-то огромного, темного на плато под взрывающимся молниями черным небом…
Передернувшись, Мона движется дальше. Конторские двери сменяются тяжелыми металлическими плитами с окошками ровно посередине, и замки на них пугающе сложные.
Снова достав ключ Веринджера, Мона прикидывает. На пробу вставляет его в один замок. Ключ входит в отверстие, но не срабатывает – не от того замка. Но, по крайней мере, она нашла нужное место. Ключ должен подойти к одной из лабораторных дверей.
Мона идет дальше.
Одна попавшаяся ей дверь ведет не в лабораторию, а в какую-то трансформаторную будку. По всей стене путаница ржавых проводов и щитков. У одной стены ящик со словарями. А под стеной с проводами здоровенный электрогенератор, изготовленный, похоже, не позднее позапрошлого года. Его, конечно, установили здесь недавно.
Определенно, тут кто-то бывает. Но почему-то Мона не связывает их с подслушанной ею компанией. Те развеселые выпивохи не возились бы с генераторами.
