— Будь осторожен, — сказала она вдруг, сама себе удивившись.
— О чём ты?
— В городе поговаривают… у тебя есть враги, — сконфузилась она.
— Купец Ванис, например? Да. Я знаю.
— Он способен… подослать к тебе убийц.
— Вполне способен. Ты уверена, что не хочешь прийти?
Она кивнула. Он вышел не прощаясь, как всегда, и дверь закрылась за ним.
«Дура, дура, дура!» — обругала себя Лалития. Арик и Ванис говорили об убийстве при ней. Если его кредитор умрёт, Ванис сумеет спастись от разорения. Арик предупреждал её, чтобы она молчала. «Этот вечер всем надолго запомнится, — сказал он. — Разбогатевшего мужика убьют в его же собственном дворце».
Перспектива лишиться богатых подарков поначалу вызвала у Лалитии раздражение. Впрочем, за два года она поняла, что брачного предложения от Серого Человека не дождётся. Притом он начал посещать другую куртизанку в южной части города, и Лалития предвидела, что скоро он перестанет бывать у неё. Но мысль о его предстоящей смерти не шла у неё из головы.
Арик всегда был добр к ней, но если бы ей вздумалось его выдать, он не колеблясь приказал бы её убить. И всё-таки она чуть не проболталась, чуть не рассказала Серому Человеку о том, что его ждёт.
— Я не люблю его, — сказала она вслух. Она никогда никого не любила. С чего же ей тогда захотелось его спасти? Отчасти, наверное, потому, что он никогда не считал её своей собственностью. Он платил ей за удовольствие, не проявлял жестокости и пренебрежения, не судил её, не старался подчинить себе. Не лез ей в душу, не совался с советами.
Она встала с постели и нагишом подошла к окну, где он только что стоял. Глядя, как он выезжает за ворота на своём мышастом мерине, она ощутила тяжёлую грусть.
Арик назвал его разбогатевшим мужиком, но в нём нет ничего от простолюдина. От него веет властью и целеустремлённостью. В нём чувствуется нечто стихийное, непобедимое.
— Не думаю, что им удастся убить тебя, Серый Человек, — с внезапной улыбкой прошептала Лалития.
Эти слова и сопутствующий им подъём духа удивили её — а ведь она думала, что жизнь её уже ничем удивить не может.
Кива ещё не бывала прежде в обществе знатных господ, хотя в детстве ей довелось видеть нарядные экипажи, где сидели дамы в шелках и атласе. Теперь она стояла у западной стены Большого Зала с серебряным подносом, на котором лежали воздушные пирожки с сыром и пряным мясом. Всего слуг было сорок, а гостей — двести человек.
Никогда Кива не видела такого количества шелков и драгоценностей. При свете сотни ламп сверкали браслеты. Серьги, шитые серебром и жемчугом наряды — даже на туфлях искрились рубины, изумруды и бриллианты.
Рядом остановились молодой дворянин и дама. Дворянин в коротком плаще с собольей опушкой и красном камзоле с золотой вышивкой взял с подноса пирожок.
— Они превосходны — попробуйте, душенька.
— Я попробую вас, — прощебетала дама, шурша белым атласным платьем.
Он с улыбкой зажал кусочек между зубами, а она засмеялась и взяла пирожок, прижавшись губами к его губам. Кива поняла, что она для них всё равно что невидима. Это было странное чувство. Дама и господин отошли, так и не взглянув на неё. Другие гости тоже проходили мимо не глядя, хотя порой брали у неё пирожки. Когда поднос опустел, Кива пробралась вдоль стены и спустилась по короткой лесенке в кухню.
Норда наполняла кубки вином.
— А когда же Серый Человек появится? — спросила Кива.
— Позже.
— Но ведь это его гости.
— Он уже там. Ты разве не заметила, как они все ручейком струятся в малый зал?
Кива заметила, но не поняла, что это значит. У двери в малый зал стоял молодой сержант Эмрин. И она решила не смотреть на него — незачем давать лишний повод к ухаживаниям.
— Большинство дворян и купцов, которые здесь собрались, хотят получить что-то от Рыцаря, — пояснила Норда. — Поэтому первые три часа он сидит в Ореховой гостиной и принимает их. С ним Омри, который записывает просьбы.
— Сколько же народу обращается к нему с просьбами! Должно быть, его здесь очень любят.
Норда заливисто засмеялась:
— Дурочка. — Она взяла свой поднос и пошла к лестнице. Видя, что другие девушки тоже улыбаются, Кива смутилась. Набрав пирожков, она вернулась в зал.
Теперь там играли двадцать музыкантов, и танцоры под быстрый, живой мотив кружили по блестящему полу. Через широкие двери, открытые на террасу, в зал вливался свежий морской бриз.
Танцы продолжались целый час, и у Кивы устали руки держать поднос. Спрос на пирожки поубавился. Норда, пробравшись к ней по стенке, сказала:
— Пора идти за прохладительным.
Кива последовала за ней вниз.
— Почему ты назвала меня дурочкой? — спросила она, пока Норда разливала вино по хрустальным бокалам.
— Они не любят его. Наоборот, ненавидят.
— Но за что, если он выполняет их просьбы?
— За это самое. Ты так плохо знаешь знатных господ?
— Как видно, да.
Норда оставила ненадолго своё занятие.
