— Я никогда не делала этого раньше, так что я очень взволнована. Я прикинула, что у меня есть двадцать баксов, так что…
— Нет.
— Нет?
— Я заплачу.
— Ты уверен?
Отлично, теперь он раздражен.
— Я пригласил тебя, я плачу.
— Ладно, но только если…
— Вайолет, моя мама может отсутствовать, но она всегда следит за тем, чтобы я вел себя как джентльмен, когда она рядом.
Думаю, больше нечего сказать, кроме:
— Спасибо, Зик.
Это много значит для меня, больше, чем он думает.
Он может думать, что это простая ночь в месте, куда он может позволить себе взять меня, но для меня это намного больше. Я почти никогда не позволяю себе ничего легкомысленного, каждый пенни, который я зарабатываю, идет на книги, обучение и жилье.
Их просто никогда не бывает достаточно, чтобы тратить на... такие вещи. Я не часто хожу в бары, потому что тратить десять долларов на выпивку, это деньги, которыми я могу заплатить за аренду или купить продукты.
Конечно, я этого не говорю, потому что такой парень не поймет. Зик Дэниелс не выглядит так, будто он пробивался хоть один день в своей привилегированной жизни. Я не виню его за это; это просто мое наблюдение. Он не может не иметь родителей, способных содержать его, так же, как и я не могу… нет.
Я ерзаю в кресле.
— Дерьмо, — его взгляд темнеет, скользит вверх и вниз по моему телу. – Ты уже что-нибудь ела?
— Нет, но... думаю, там можно поесть. Может, бутерброды?
Он хрюкает.
Я сдерживаю улыбку, пряча ее за воротником зимней куртки. Остальную часть пути до гончарного магазина смотрю в окно, чтобы он не заметил мою улыбку.
— К твоему сведению, — говорит Зик, когда мы входим в здании, — мы не будем расписывать парные вещи. Никаких кружек с сердечками и прочим дерьмом, поняла?
Кружки с сердечками и прочим дерьмом? О чем он вообще говорит?
— Поняла.
— И никакой праздничной ерунды. Ты ни за что не заставишь меня рисовать на тарелке тыкву или холли джолли Санта Клауса.
— Что я не заставляю тебя рисовать?
— Холли Джолли Сан.., — он видит, что я ухмыляюсь. – Черт возьми, Вайолет!
— Рисуй, что хочешь. Я собираюсь проверить тарелки и чашки.
Он плетется за мной.
Я снимаю керамический кувшин с деревянной полки и поднимаю его.
— Так что же мне делать с этим?
— Ничего.
— Я могла бы поставить туда цветы или налить сок, если бы у меня были гости. — Я поставил его на место. — Хммм.
В нескольких футах внизу Зик берет с полки рюмку.
— А как насчет этого?
Мои брови взлетают вверх.
— Ты часто выпиваешь?
Его плечи опускаются, и он фыркает:
— Нет. На самом деле, нет.
Он ставит рюмку на место. Снимает плоское весло с небольшим изгибом на конце.
— Что это за чертовщина?
Я оглядываюсь.
— Я думаю, это подставка для ложки. Для плиты.
— Это чертовски глупо.
Не обращая на него внимания, я бреду к бокалам и кубкам.
— Эй, а как насчет этой кружки? Это весело. — Она огромная и имеет достаточно поверхности для рисования.
Зик подходит.
— Я сказал, что не хочу рисовать парные кружки.
— Тогда иди и нарисуй что-нибудь другое.
Я переворачиваю тяжелую чашку, чтобы проверить цену. Восемнадцать долларов плюс студийный гонорар.
Ого.
Я прикусываю нижнюю губу, раздумывая, не желая тратить двадцать пять долларов из его денег.
— Прекрасно, — снова жалуется он. — Но больше ничего нет.
Я хихикаю.
— Тогда рисуй кружку.
Длительное молчание.
— Ладно, возьми мне одну. — Пауза. – Пожалуйста.
Я хватаю две и возвращаюсь к столу, где симпатичная брюнетка, похожая на старшеклассницу, расставляет нам щетки, воду и бумажные полотенца.
Она наблюдала за нами все время, пока мы были здесь, заинтригованная и удивленная видом массивного борца из Айовы. Он резко контрастирует с красочным и ярким окружением, и выделяется одетый во все черное.
Думаю, мы оба, потому что я тоже одета в черное, чтобы соответствовать моему сегодняшнему настроению.
— А что ты собираешься нарисовать на своей? — Спрашиваю я Зика. Все, что нам осталось сделать, это выбрать наши краски.
— Понятия не имею. А ты?
— Хм. Я не знаю. Может, что-нибудь фиолетовое? Или... мои инициалы?
— А как насчет твоих фиолетовых инициалов? Добавить цветы и все такое.
— Эй, это отличная идея! — Я лучезарно улыбаюсь ему. — Знаешь, ты мог бы написать что-нибудь, связанное с борьбой. Как насчет покрасить в черный и желтый?
— Неплохая идея. — Ему определенно нравится находиться здесь.
Мы вместе собираем краску, черную и ярко-желтую для него, лавандовую для меня. Зеленый лайм. Темно-пурпурный.
Мы занимаем свои места и работаем в тишине... по крайней мере следующие пятнадцать минут.
— Итак, ты хочешь рассказать мне о них?
— О ком?
— О своих родителях. Какими они были?
Я откидываюсь на спинку неудобного деревянного стула, помедлив с кистью в воздухе, с кончика которой капает лаванда.
— Насколько я помню, они были веселыми. Мой папа был застенчивым и большим книжным червем, а мама была такой красивой, сказочной... — я сглатываю. — Она была блондинкой.
Зик кивает, смачивая кисточку в кувшине с водой. Вытирает насухо бумажным полотенцем.
