Просторная комната, явно старая, но дорогая мебель, толстый ковер на полу, камин, дрова в котором уже успели прогореть, но угли все еще слабо мерцали и тихонько потрескивали, остывая. И ничего, позволяющего определить ее местонахождение.
Прислушавшись к собственным ощущениям, Нази с удивлением поняла, что ей, пожалуй, лучше. Голова все еще кружилась, и тело казалось непомерно тяжелым, словно отлитые из свинца доспехи, в которые был закован слабо трепыхающийся дух. Но всепожирающий жар отступил куда-то в глубину, оставив после себя только приступы кашля, наждачной бумагой царапающего горло, да лихорадочный озноб. А она-то была уверена, что без нормальной медицинской помощи и лекарств не дотянет даже до рассвета!
Что-то смутное шевельнулось в памяти, и некоторое время Дарэм сидела на краю постели, сосредоточенно уставившись прямо перед собой, а затем хрипло и с чувством выматерилась.
Всю цепочку событий прошлой — а прошлой ли? — ночи восстановить так и не удалось, но и того, что она смогла припомнить, было достаточно для понимания: радоваться исцелению категорически рано.
Узкая сильная ладонь, спасительной прохладой касающаяся горящего лба.
«Ты понимаешь, что, скорее всего, умрешь?»
Вампир с легкостью поднимает ее на руки, и прямо перед глазами она видит тускло мерцающую серебристую вышивку на черном шелке его камзола: Нази окутывает холодом, и сознание окончательно уплывает, оставляя ее в кромешной тьме. Такая всепоглощающая, стылая, но умиротворяющая темнота окружала ее в детстве, когда Нази плавала в озере: вода на поверхности была теплой, но стоило нырнуть поглубже — туда, где со дна били природные ключи — и тело медленно погружалось в ледяной кокон. Сердце судорожно замирало, и Нази раскидывала руки, на некоторое время неподвижно замирая в толще холодной воды, запрокинув голову и глядя из черно-зеленой непроницаемой мглы вверх, туда, где по-прежнему светило солнце.
На поверхность она выныривает в ярко освещенной комнате. Над ней склоняется седой растрепанный старик.
«…все в порядке, я врач, меня зовут Магнус Шеффер».
Снова темнота. Молодой, звонкий голос звучит совсем близко, и в нем явственно слышна паника.
«Черт бы тебя побрал, отец! Если ты решил меня напугать, должен поздравить, в кои-то веки у тебя это отлично получилось! Уже светает! И этот вампир еще делал мне замечания относительно моей безответственности и безалаберности… А это еще кто?!»
И странно искаженный голос ее старого знакомого в ответ.
«В склеп, живо! Поговорим вечером, — руки, держащие ее, судорожно сжимаются, причиняя ощутимую боль, длинные „когти“ впиваются в кожу, и какой-то частью сознания, той самой, что отвечает за профессиональные навыки, Нази понимает, что вампир с огромным трудом сдерживает собственные рефлексы. Когда он снова открывает рот, его повелительный окрик похож, скорее, на низкое, хищное рычание. Слова звучат резко и отрывисто. — Куколь! Ее — в комнату, это — тоже. Исполняй!»
Ее встряхивают, словно тряпичную куклу, и все окончательно погружается во мрак.
Вырвавшись из воспоминаний, Нази коротко вздохнула и невольно посмотрела на свою правую ногу. Ткань сорочки на уровне бедра оказалась разодрана и расцвечена бурыми пятнами запекшейся крови. Приподняв подол, женщина убедилась, что на коже остались не слишком глубокие, но отчетливые царапины — следы вампирских когтей. Точно такие же обнаружились и на правом плече.
Щупать шею на предмет укусов Дарэм не стала — через тяжелые портьеры в комнату лился тусклый дневной свет, который, как известно, непереносим для всех категорий нежити, за исключением поднятых умертвий. А вот следы вампирской невоздержанности в виде царапин заживать будут еще долго, но обвинять хозяина «коготков» в чем-либо у Нази язык бы не повернулся.
Тело вампира не приспособлено для дневного существования, и, как правило, они находят себе укрытие от солнечных лучей за пару часов до рассвета. А вампир, притащивший ее сюда, похоже, всерьез задержался, так что ничего удивительного не было в том, что в условиях грозящей опасности хищник взял бразды правления на себя. Стоило, скорее, удивиться, что он как-то ухитрился сдержаться в то время, когда все инстинкты должны были призывать его отчаянно искать убежище, сражаться за то, что еще осталось от его жизни, и уничтожить все, что могло встать у него на пути.
Дарэм зябко передернула плечами и неуклюже потянула на себя край одеяла. Зря она сказала своему знакомцу, что тот никогда не умирал: как раз он проходил через собственную смерть каждое утро. Если смотреть на вопрос в целом, с рассветом тело вампира действительно превращалось в самый обыкновенный, окоченевший труп, и Нази могла только гадать, насколько «приятны» были эти ощущения.
