Больше не сказал ничего, прошел мимо Егора, ссутулившись, запалил в красном углу лучину — за время его отсутствия в доме то ли перегорела проводка, то ли местные жители отрезали и растащили для своих нужд провода. Но налаживать электричество Игнат не стал. Знал: надолго тут не задержится. Не родным домом казалась ему Солонь — осиным гнездом. Взгляды мужиков жалили спину. Но Игнат не повернулся. Поправил светец, подвинул чан с водой под лучину, и пополз кверху сероватый дымок, тусклым заревом осветились почерневшие оклады икон.
— А ведь черти честнее вас оказались, — сказал Игнат вслух. — Обещали не тронуть — и не тронули.
— А ты нас, малец, не стыди, — хрипло за спиной огрызнулся Касьян. — За душой у тебя ничего, кроме бабкиного дома, да и тот гнилье. А ты поживи с наше, погни спину на этих землях, обрасти скарбом. Посмотрим, как запоешь да на что решишься, когда твоим родным расправой угрожать начнут.
— А вам решиться не тяжело было, — ответил Игнат и повернулся к гостям. Те вздрогнули снова. Должно быть, хоть и вымылся Игнат, как мог, в ржавой воде, хоть и переоделся в чистое, но сбрить бороды и подстричься не успел, и от этого его лицо казалось угрюмым и мрачным, будто у беглого каторжника.
— Не впервой вам людей на смерть посылать, — продолжил он. — Сначала Званка. Потом Марьяна. Да ведь и не случайно выбрали. Заранее все планировалось, — Игнат криво усмехнулся, подметив на лицах гостей смятение, добавил: — Марьяна вам чужачка. Званка — дочь пьяницы. Таких отдать не жалко.
— Да отчего же? — эхом откликнулся Касьян. — Жалко. Нешто мы звери?
— Все души живые, христианские! — поддакнул Егор, завел глаза к потолку и перекрестился снова. Игната пробрало дрожью: неуместным и фальшивым показался ему этот жест.
— А ты нами не брезгуй, — продолжил Касьян. — Ты ведь ничем не лучше. Тоже ведь с навью договор заключил. Разве нет? Иначе не выжил бы. Да и то сказать — с детства с навью повязан.
Слова ударили, будто пригоршню снега в лицо бросили. Лучина затрещала, заплясали по стенам серые тени.
— Что ты мелешь! — прикрикнул Игнат. — Что значит с детства повязан?
— А это хорошо бы у бабки твоей спросить, — елейным голосом отозвался Касьян. — Да только померла она, все рассказать не успела. Так придется теперь мне. Говоришь, больше нашего знаешь? А знаешь ли, что навь — это мертвяки ходячие?
— Знаю, — сказал Игнат и вспомнил чудовищ, закосневших в колбах и ожидающих воскрешения. Да только не дождались они — огненная метла прошлась по лаборатории, превратила армию монстров в груду пепла.
— А слышал, что черти христианские души к себе заманивают? — продолжил Касьян. — Посулами да хитростью, чтобы потом сделать себе подобными?
Он сощурился и пытливо оглядел Игната, а тот, как ни крепился, но все же стушевался под взглядом. Тоскливо стало на душе, тревожно заколотилось сердце в дурном предчувствии.
"Только душа светлая и чистая через запретные земли может пройти и с мертвой водой вернуться", — вспомнились слова лесной ведьмы.
— Забирают, значит, безгрешные да чистые души, — будто издалека, донесся хриплый голос Касьяна. — А у кого души-то чистые? У детей, Игнат. У мальчишек наших солоньских да малотопинских, да из других сел и деревень — во всем Опольском уезде хватает. Хочешь, черта лепи, а хочешь — праведника. А кому охота своего внука в чертях видеть? Кому хочется дочь свою с мертвяком венчать? Вот и оберегают люди своих детей да внуков, ведь нечисть в этих краях испокон веков обитала. И не было от нее ни спасения, ни откупа. А теперь — то ли перебили навь, то ли сама вымирать начала, но надежда появилась у нас, Игнат. Чуешь? — Касьян ухмыльнулся краем рта. — Оттого тебя бабка Стеша дураком и славила. С дурака, мол, какая нави польза? Авось, обойдут стороной, не утащат в гнезда свои, в преисподнюю. А чтоб тебя не утащили — отдала им в откуп Званку Добуш, — он подмигнул Игнату заговорщицки и понизил голос. — Понял теперь? Бабку твою уважали да верили ей. А от Добушей только проблемы в деревне были. Выменяли твою жизнь на Званкину, а тебя подальше из деревни отправили. Не думали, что ты, дурак, вернешься. Не ждали и теперь.
Первые угольки упали с лучины в воду, зашипели, будто в подполье проснулся и заворочался змеиный клубок. Развешенная по стенам теневая кисея заколыхалась, упала к Игнатовым ногам, и он с отвращением отступил — тени показались ему густыми и жирными, как болотная грязь. А, может, это материализовались страшные слова Касьяна. Они змеиным ядом проникли под кожу, вспенили кровь, и душа разом опустела: не осталось ни решимости, ни гнева, а лишь одна черная тоска.
"Значит, все ты за меня решила, баба Стеша, — пронеслось в голове. — За новую жизнь — другой расплатись…"
