Он тоже принялся спускаться с холма, но, погруженный в задумчивость, не заметил, как ноги понесли его не в деревню, а к Солоньскому кладбищу. И очнулся лишь, когда по голенищам сапог начали стегать ветки можжевельника, а впереди замаячили покосившиеся кресты. Игнат сбавил шаг, оглянулся по сторонам, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Но страх не пришел.
"Да уж навидался такого, — подумал он, — ни мертвецов, ни бесов не забоюсь теперь. А лживым моим землякам не нави — меня бояться надо"
Игнат продолжил путь знакомой тропой. Вот обломанный можжевеловый куст. Вот колючий боярышник — высохшие ягоды застыли на ветвях кровавыми слезами. Вот раздутый от влаги деревянный крест и керамический портрет на нем. Глазурь все-таки осыпалась с одного края, и теперь казалось, будто в голове девочки зияет рана.
"Будто волки рвали".
Игнат вздохнул тяжко, просипел:
— Ну, вот и свиделись снова.
И снял шапку.
Званка молчала. По-прежнему печально усмехалась треснувшим ртом. Откроет его чуть шире — и полезут из него жуки и безглазые черви…
— Добыл я мертвую воду-то, — продолжил Игнат. — Да только что с ней делать — не знаю. Вот и ты молчишь…
Молчала. Недвижно глядела в пустоту выцветшими глазами — ни живая, ни мертвая. Просто портрет на керамике, просто вытертая глазурь.
Игнат отвернулся, сморгнул отяжелевшими ресницами, сказал:
— Кого воскрешать-то? Ты теперь только истлевшие кости. Не поднять их, не вдохнуть душу. Да и вернется ли душа? Вот в чем вопрос. Видел я зародышей нави, видел и саму навь, видел болотниц. Не было в них души. Лишь пустота да тьма. Одним словом — нежить.
Он махнул рукой, но лес по-прежнему хранил молчание. Призрачный голос не вернулся, чтобы успокоить Игната и нашептать какие-то важные слова, не замаячила среди черных крестов призрачная Званкина фигура.
Да и была ли она? Не вина ли, принятая добровольно, навалилась на плечи, едва Игнат вернулся из приюта на родину? И вовсе не призрак Званки тянул его раскрыть тайны прошлого, а подавленные воспоминания?
— Видать, правду люди говорят, — сказал Игнат. — От мертвой воды неуспокоенные души покой находят. Тебе, мертвой, я покой принес. А себя, живого, его лишил, — подумал, усмехнулся горько. — Да живого ли? Я ведь тоже и беды, и воды хлебнул полными горстями, сполна. Да не той воды, что жажду утоляет и к жизни возвращает. Не живой. Отравленной. И душа моя теперь — не живая, отравленная. И нет мне ни прощения, ни искупления. Да придется привыкать. Вижу, и с отравленными душами на свете живут.
Игнат поклонился перед могилой в пояс, выпрямился, нахлобучил шапку на встрепанные кудри.
— Ну, так спи спокойно. И прощай. Теперь уже навсегда.
И пошел прочь. Лишь вздрогнул, когда за спиной треснула сухая ветка. Но Игнат не обернулся. Был у него еще один разговор — с бабкой Стешей.
Ее могила сохранилась куда лучше Званкиной. Крест полачен, у подножия — искусственные белые лилии.
"Отдают дань благодарности своей спасительнице, — зло подумал Игнат. — Ухаживают… Не то, что за покойной дочерью солоньского пьяницы".
И вспомнился почему-то Сенька. В отцовском облезшем тулупе, в грязной кепчонке и глаза — в пол-лица, серьезные, печальные. Прощался с отцом — будто знал, что не вернется тот никогда, и до конца дней своих останется жить Сенька у тетки Вилены — рубить дрова, мыть полы, да менять подгузники меньшим, а вместо благодарности — подзатыльники получать.
"Что ей до меня? Одно слово — не родной…"
Игнат поежился, стряхнул явившиеся не вовремя воспоминания.
— Вернулся я отблагодарить, — сказал он громко. — За то, что жизнь мою выкупила. А еще больше — за науку. Знаю теперь, как лгать, подличать, как свою шкуру сберечь, как волчий оскал под маску добродетели прятать. И спасибо, что не дождалась. На родную бабку рука не поднялась бы. А вот прочим пощады не будет.
Помолчал. Жутким холодом повеяло из чащи. Но и тогда не обернулся Игнат, только втянул голову в ворот фуфайки, да руки спрятал в рукава.
— Научился я предавать, баба Стеша. Научился убивать. И убью еще… В сердце моем — яд, в деснице — огонь. И кто устоит?
Усмехнулся, оскалив потемневшие за время странствий и недоедания зубы. Ветер пошевелил бумажными лепестками лилий. От земли потянуло сыростью и запахом перегноя.
— А когда дело закончу, — договорил Игнат, — тогда и жди меня. На том свете свидимся.
Круто повернулся на пятках и пошел прочь, не глядя по сторонам, а только под ноги.
Тучи над лесом тяжелели, взбухали тьмою. С полей поднялись крученые вихри. Сосны стонали и щелкали артритным сухостоем.
"Летит с востока вещая птица, птица-буря, — понял Игнат. — Только не весну за собой ведет — несет смерть на черных крыльях".
Но навь не явилась ни в этот день, ни на следующий. Не началась и буря — непогода обошла деревню стороной. И дважды в день — с утра и после полудня, — ходил Игнат к кострам, подкладывал сучья, менял прогоревшую резину и подливал масло. Два черных дымных веретена ввинчивались в небо, пряли зловещую нить судьбы, проложенную Игнатом для всех солоньцев и для него самого. И не было этому прядению ни конца, ни края.
Навь не шла.
