В тот день ему наконец удалось избавиться от Фриды: она увязалась с Моникой и Мэри, которые собрались на машине за покупками в Чичестер. Он напомнил жене, что у них ни гроша за душой. Ведь она, кажется, все еще в трауре? Почему же она не может носить дневное черное платье? Почему ей все время требуется больше и больше? Он сказал Монике через окно автомобиля, что миссис Лоуренс «ни при каких обстоятельствах» не должна брать в долг ни у нее, ни у Артура – ни у Мэри, если уж на то пошло. С нее станется, сказал он, вытянуть у девочки гроши, заработанные уходом за несушками. Фрида покраснела до корней волос. Но почему он один должен позориться? Он без устали работает, а она только и жаждет новых шляп да платьев и даже не может родить ему ребенка. Он был уверен, что она сама замкнула свою утробу, всем нутром противясь мужу. А он все равно мастерит ей летнюю шляпу!
Мысли о деньгах преследовали его, как страшный сон. На прошлой неделе он явился в Верховный суд в Сомерсет-Хаусе в Лондоне и до сих пор ждал ответа: объявят ли его банкротом, пропечатают ли его имя в газетах на всеобщее обозрение. С тем же успехом чиновники-регистраторы Верховного суда могли бы отрубить ему ноги. Он станет калекой. И никогда не оправится от этого удара.
В тот черный день в Лондоне он смог отвлечься от собственных бед лишь потому, что уловил слух и перешел Темзу, дабы проверить его. Слух оказался истинным. Лоуренс услышал шум беспорядков в доках Ост-Индской компании еще до того, как увидел толпу. Женщина в фартуке сообщила, что все началось с шайки мальчишек, ограбивших лавку пирожника. Они разбили витрину, бросились внутрь и пожрали все, до чего дотянулись. Владельцы лавки, немцы, бежали, спасая свою жизнь. В этой части города каждый второй булочник, каждый второй мясник был немец.
Хорошо, что он послал Фриду в тихий зеленый Хэмпстед для съема однокомнатной квартиры. Впрочем, еще неизвестно, как ее встретят и там. «Лузитания» потонула лишь три дня назад. Возможно, Фрида рискует.
Мальчишки – иные лет десяти, не больше – хватали кирпичи и камни. На место прибыли женщины, а за ними – мужчины, рабочие из доков. Потом в газетах писали, что немцев-лавочников выволакивали из-под кроватей. Пока Лоуренс наблюдал со стороны, погромщики выкатили из разоренного дома пианино и толпа запела «Правь, Британия».
Прибыла полиция, вооруженная дубинками, но численный перевес оказался не на ее стороне. Толпа раздевала догола мужчину-немца. Другого макали головой в поилку для лошадей, а он умолял на ломаном английском: «Я русский!»
Лоуренс тревожился за Кота. Толпа часто не дает себе труда отличать одних иностранцев от других. Это заразно, как эпидемия. Горе переплеталось с гневом: гневом на зверства немцев в Бельгии, газовые атаки на фронте, гибель 1200 пассажиров «Лузитании», в том числе множества женщин и детей. Фото из газет – мертвые тела утопленников, глаза все еще распахнуты от удара воды – преследовали Лоуренса и вообще любого видевшего эти картины. Он бегал взад-вперед у края толпы, исходя ядом, чувствуя, как затягивает придонное течение ненависти. В тот год он чувствовал себя таким беспомощным, таким крохотным, как никогда в жизни. Ему хотелось убивать – убить миллион немцев, два миллиона.
Или хотя бы Фриду.
Как она его бесит! Только вчера он был вынужден объяснять, что она не может позволить себе дом с тремя спальнями в лучшей части Хэмпстеда.
Муж и жена встретились на вокзале Виктория. Фриде не удалось снять жилье – настроение этих дней было не в ее пользу.
Из Лондона они поехали в Грейтэм через Брайтон, где, как и планировали ранее, два дня погостили у леди Синтии, отдыхающей с детьми на море. Муж и жена умудрились скрыть от нее свои раздоры. Притом Синтия выгодно отличалась от остальных друзей изгнанника тем, что, кажется, не питала неприязни к Фриде. Даже хорошо относилась к ней.
Герберт Асквит, сын премьер-министра, по-прежнему находился во Фландрии. Синтия часто оставалась одна и тревожилась. Ее долги росли, а путешествовать по домам друзей было нелегко – мешал маленький Джон, необычный и неуправляемый ребенок.
Синтия обладала спокойной, классической красотой, весьма обманчивой. Виола считала Синтию самой красивой из всех известных ей женщин. Фотографии Синтии часто появлялись в иллюстрированных газетах и журналах. Ее широко распахнутые мечтательные глаза подошли бы леди Шалотт, а ее осанка завораживала. Однако Синтия жила в постоянной тревоге.
Какие многослойные, какие удивительные существа – женщины. Они, кажется, существуют в вечном потоке собственных противоречий комфортнее, чем мужчины, которые либо врут, как дешевые ковры, либо несут полную чушь.
Они с Фридой решили дать Синтии отдых от детей. Правда, день был очень ветреный и грозил дождем, но все равно Лоуренсы повели мальчиков на пляж и на пирс с аттракционами. Они старались утомить старшего и ворковали над младшим – лет двух – до самого чая. Ненормальным был четырехлетка, Джон – неуступчивый в своих причудах, агрессивный и такой странный, словно явился с иной планеты.
