Во время восхождения он пытался, перекрывая звуки Фриды, общаться с леди Синтией. Она вежливо спросила о его «философии» – системе идей, над которой ему удалось поработать этой весной при помощи Бертрана Рассела и Джона Мейнарда Кейнса во время визита в Кембридж
Не успели они добраться до вершины, как его уверенность в себе пошатнулась. Возможно, из-за воспоминания о Кембридже: о жгучем гневе и ощущении собственной неполноценности в обществе Кейнса, Рассела и их коллег. Возможно, из-за внезапного осознания, что леди Синтия привыкла к обществу высокообразованных мужчин, знатных и прославленных.
– Наверное, все, что я говорю, полная чушь.
– Вовсе нет! – великодушно воскликнула Синтия.
Одно воспоминание об унижении потянуло за собой другое. Поднимаясь на утес, Лоуренс мысленно съеживался под грозным взглядом из-под густых черных бровей лондонского главного регистратора. Чиновники Верховного суда рассмотрели всю историю развода Фриды и ее внебрачной связи с Лоуренсом, а также колонку свидетельств в реестре, озаглавленную «Денежные задолженности». Лоуренса, который всю жизнь стремился к респектабельности и уважению окружающих, выставили на позор как безнравственного ловеласа, укравшего жену у друга и живущего на подаяние.
Несмотря на все преодоленные ради этого брака трудности и принесенные жертвы, истина состояла в том, что Лоуренс мечтал – по крайней мере на время – освободиться от жены. Позор, ведь они так недавно женаты – еще и года не прошло. Они с Фридой обычно умело прятали истину, но когда оставались одни, ощущали себя несчастными вдвойне, словно маскарад дорого обходился.
Наконец все трое достигли вершины утеса и окунулись в сияющий бескрайний простор, бесконечно разнообразный холст моря: у берега серебристо-зеленый, дальше – лазурный, а на самой глубине – серый, как графит. Горизонт пестрили рыбацкие лодки – синие, красные, черные, – а в отдалении двигалась тень огромной вислобрюхой тучи. Они навострили уши и умолкли. Неужели это… Неужели правда?
Да. С той стороны Ла-Манша доносился едва слышный грохот пушек.
У изгнанника похолодела кровь в жилах.
Никто не сказал вслух о Фландрии, о Нёв-Шапель. О Бебе, муже Синтии, который сейчас «где-то там» с английской королевской артиллерией. Это было излишне. Ими овладела удивительная коллективная апатия, подобная хлороформу, и они уселись на траву, погрузившись каждый в свои мысли, и долго молчали.
С этого утеса он увидел обозримый мир – полосатое море, яркие лодки – и одновременно то, что лежало дальше: обугленные пейзажи Бельгии и Франции, бесчисленные людские несчастья, мириады мертвых.
Заклятие унылости разбила Синтия, заметив, что сегодня очень приятная теплая погода и даже холодный ветер с моря не помеха. Путники валялись на траве, покрывающей вершину утеса, плели венки из ромашек, бродили и болтали с непринужденным дружелюбием. Бабочки принимали солнечные ванны. Изгнанник закатал рукава. Прикосновение ветра к коже было как шелк. Женщины обнаружили необычно ранние дикие орхидеи, побежали посмотреть, и ему стало чуточку лучше. Он немножко окреп. Достаточно окреп.
Край утеса был мягок под ногами. Прилив уже пришел, и вода плескалась под самым обрывом. Море било в утес и отступало с долгим шипением. Тррах – фшшшш, тррах – фшшшш.
Интересно, потеряет ли он сознание раньше, чем долетит до самого низа?
Тррах – и вечная тишина.
Остановил его камень-глаз, обнаруженный в кармане: камень, найденный на пляжной прогулке с сыном Синтии. Тяжесть в руке напомнила о мальчике, который сегодня повелительно требовал сообщить точное время их возвращения с прогулки. Мальчик рос практически без отца и почти не говорил, но его лицо смягчилось, снова стало детским, когда Лоуренс ответил: «К чаю».
Камень, обточенный прибоем, сказал ему:
– Терпение.
Тяжесть камня удержала его, как балласт.
Он отступил назад, моргая.
И воскликнул:
– Орхидеи? Так рано?!
Вернувшись в Грейтэм, он уселся за обеденный стол и тут же снова встал – подойти к окну и задернуть занавески: чтобы пишущую машинку не видели и не слышали. Его назначенной пишбарышней была Виола, и он не хотел лишних вопросов.
