– Как ведущий романист и комментатор по общественным вопросам вы принадлежите к числу наиболее уважаемых литературных критиков нашей страны. Не могли бы вы сообщить суду: как вы определяете литературное достоинство книги?
Дама Ребекка размышляет, но не колеблется. Она берет паузу исключительно ради театрального эффекта.
– Это очень просто, мистер Гардинер. Книга, обладающая литературными достоинствами, – та, которая вдохновляет читателя жить дальше.
– У меня больше нет вопросов, милорд.
Когда выясняется, что перекрестного допроса не будет, разочарование отражается лишь на лице самой Дамы Ребекки. Она с нетерпением ждала возможности ввязаться в драку, ибо равных ей в этом деле мало. Что известно мистеру Гриффиту-Джонсу. Ее слава бежит впереди нее. Что же остается делать обвинению, как не будить зря лихо?
Только мы видим, как Майкл Рубинштейн за столом солиситоров незаметно торжествующе кивает сэру Аллену Лейну и Гансу Шмоллеру.
Дама Ребекка проплывает мимо их стола: статный галеон здравого смысла посреди, как отчетливо читается у нее на лице, моря чепухи.
Дж. Эдгар Гувер открывает текущий альбом для вырезок. У него выдался длинный день в конторе, но «на его стороне» Ширли Темпл, а дети – отличная компания. Такими альбомами занята целая полка за письменным столом. Пухлые свидетельства его карьеры ведут отсчет с 1924 года, еще до того, как ФБР заработало слово «федеральное» в названии.
Для Гувера это слово важнее всего и всех на свете, за исключением его матери – ну и теперь, конечно, Клайда. Или было важнее, пока у Бюро не отобрали внешнюю разведку. Вместо этого в сорок седьмом году изобрели ЦРУ, и лакомый кусочек отдали сраным интеллигентам из Лиги плюща.
И подумать только, что от Бюро к тому же потребовали обучать церэушников! Это была настоящая пощечина. Гувер всегда так считал. Но жизнь полна несправедливости. Ему это известно с детства. Ему-то никогда ничего не преподносили на тарелочке, но он не сдается. Он полон веры и упорства и в конце концов всегда добивается своего.
Будь у него дочь, она была бы совсем как малютка Хайди. Жалко, что дети обязательно вырастают. Если бы он был отцом, он бы зарифмовал уроки жизни в четверостишия, потому что стишки, как и лозунги, застревают в голове.
Он всегда отлично владел языком, еще со школы. Кроме того, он придирчив по части грамматики и орфографии. Кто-то должен следить за тем, чтобы все было на надлежащем уровне.
Он давно не занимался альбомом. Последнее время в Бюро было много работы, и у Гувера скопилась куча заметок, которые мисс Гэнди вырезает для него из газет. Нелегко вклеивать их на место короткими толстыми пальцами – особенно сложно с уголками, – но он привык все, что делает, делать хорошо. Вдобавок это занятие под конец дня снижает кровяное давление.
Да, он вошел в историю – практически буквально, как какой-нибудь инженер, поворачивающий течение реки, невзирая на то, куда ей самой хочется течь. За всем нужен присмотр. Всем нужно управлять. Жизнь не может течь сама по себе, ведь тогда не будет ни закона, ни порядка, ни нации. Подклеивая заметки о суде над леди Чаттерли в альбом, надписанный «Эдгар Дж. Гувер, 1960», он думает о том, как гордилась бы его мать (он часто об этом думает). «Суд в Лондоне, в Англии!» – она разинула бы рот от удивления. Но вместо нее в святая святых в черепе Гувера возникает отец.
Дикерсон Гувер снова беззвучно рыдает посреди улицы перед семейным домом, одетый лишь в застиранные кальсоны. Гувера пугает – сейчас, как и много лет назад, – именно беззвучие этих рыданий, немой фильм отцовского бессловесного горя. Как это вообще возможно – плакать, не издавая ни звука, – если ты не Чарли Чаплин?
Кто-то должен заняться ликвидацией данного конкретного кризиса. Милая матушка Гувера соглашается. И Гувер начинает этим заниматься. В тот же день он отвозит отца в «Лавры» на «отдых», хотя обрести покой отцу не суждено, или суждено только в могиле. В «Лаврах» никто не отдыхает – не почивает на лаврах, ха-ха, не видать им такого. Но, по правде сказать, этот скорбный дом неплохой, недешевый и выглядит достаточно приятно. Может, если ты скорбен главою, тебе там так и будет. Приятно.
Он вздрагивает.
Если бы только отец в тот день сказал
Неприятная сцена разыгралась в тот день посреди дороги перед домом номер 413 по Сивард-сквер. «Хоть кричи!» – говорит он отцу снова и снова, подхватывает его под локоть – немого, дрожащего, покрытого холодным потом – и втаскивает в дом.
