Но вместо этого Хардинг начал возиться с защелками дипломата, с ручкой, крутить проклятый ключ, пока наконец не вспомнил о потайном отделении. Нервы. Он во всем винил нервы. Он нажал кнопку, открывающую двойное дно. Он хотел сказать, что обычно не бывает таким неловким. Но не сказал. «Ничего не говори от себя, только отвечай на вопросы».
Стоя у открытого багажника машины, он снова прислушивается к бряканью. Лезет за инструментами, которые хранятся вместе с запаской и домкратом, и находит швейцарский армейский нож.
Он вспарывает обивку чемоданчика, сует руку внутрь и вытаскивает… списанную камеру «Робот-стар II». Он почти забыл, что пробовал ее в деле – когда? три, четыре года назад? Отличный небольшой фотоаппарат, тяжелый, но компактный. Три дюйма длиной. Единственный недостаток – стоящий под углом видоискатель, встроенный в чемоданчик, как неуклюжий перископ. Почти невозможно вести скрытую съемку. Через год или два Бюро заменило его на модель Ф-21. Шесть унций. Легко помещается в ручку зонтика и в разные другие вещи, которые удобно направлять. Именно с помощью Ф-21, а не «Робот-стара» он сделал свой коронный снимок: миссис Кеннеди на главпочтамте.
Когда его сослали в Джоппу, никто не вспомнил, что нужно забрать у него чемоданчик и спрятанную внутри камеру. И когда на крыльце мотеля, уже почти два месяца назад, у него изымали инвентарь Бюро по списку, ни то ни другое в списке не фигурировало.
Он садится в машину, кладет фотоаппарат и книгу на пассажирское сиденье. Жизнь мало-помалу научила его ни за что не держаться; ни на что не рассчитывать. Но вот подарок судьбы: отличный фотоаппарат. Кусочек удачи. Наконец-то.
Двенадцать лет ему ежедневно напоминали, что агент из него никакой. Он был мишенью для шуток даже до ссылки в Джоппу. Однако в глубине души он всегда знал, с того самого дня, как отец бросил его и мать: если тебе хотят внушить, что ты хуже других, это возможно только с твоего собственного позволения.
Больше он такого позволения не даст.
В тот день у ее дома она могла бы сровнять его с грязью. Но вместо этого пожала ему руку и преподнесла ему в дар свое имя. «Жаклин», – сказала она тогда характерным тихим голосом. Это не было прощение. Это было нечто большее.
Она разговаривала с ним так, словно он в самом деле существует.
Теперь у него есть фотоаппарат, книга и машина. И свобода – в пределах двадцати двух дюймов, окружности собственной головы.
Происходящее под огромным куполом центрального вестибюля Олд-Бейли у входа в зал заседаний номер один больше всего напоминает вокзальную камеру хранения. Свидетели прибывают в назначенное время и ждут, пока их заберет защита. С каждым свидетелем на жесткой скамье бдит матрона-дежурная – иногда часами. Она тщательно следит за цветом лица и самообладанием подопечного. Заводит светскую беседу или держит язык за зубами, по обстоятельствам. Лазит в карман за карамельками. Иногда вытаскивает градусник или проверяет пульс. Наконец тяжелая дверь открывается, на пороге возникает судебный пристав с бычьей шеей и взревывает имя. Таким образом за три дня один за другим вызвано тридцать пять свидетелей.
– «Я был потерян, ныне обретен»[58], – испуганно улыбаясь, бормочет доктор Джон Робинсон, когда выкликают его имя.
Они с матроной душевно поболтали. Она берет на себя вольность и вручает ему гребенку, а потом смотрит, как епископ Вулиджский, сорока одного года, в фиолетовой епископской мантии и с крестом на груди, исчезает, словно вызванный на Страшный суд.
Майкл Рубинштейн за столом солиситоров начал курить трубку, чтобы успокаивать нервы. Он не может забыть, что каждый из свидетелей, всходящих на место дачи показаний, находится там по его просьбе. Он всеми силами натаскивал их, как и дружелюбный мистер Хатчинсон, но теперь они, словно дети, вышедшие в самостоятельную жизнь, должны схватиться с мистером Гриффитом-Джонсом один на один.
Рядом с Майклом Рубинштейном сидит издатель Аллен Лейн – выпрямившись, сосредоточенно. Он человек практичный, но все же не может полностью выкинуть из головы то, как его сегодня именуют: «арестованный». Рядом Ганс Шмоллер, правая рука Лейна, незаметно рисует на бумаге с логотипом Олд-Бейли, и кое-кто сказал бы, что его каракули искусней набросков, публикуемых художниками в газетах.
В дни поздней осени над Олд-Бейли темнеет рано. И вообще на этой неделе солнце почти не показывалось из лондонской хмари, а к четырем часам дня скрывается полностью. После обеденного перерыва один-два присяжных мужского пола иногда задремывают, пока барристеры испытывают на прочность определенные пункты закона или судья толкует какую-нибудь тонкость.
И тут слышится:
– Доктор Джон Робинсон! Епископ Вулиджский!
Все резко поворачивают головы.
С правой стороны сцены входит мистер Гардинер, поправляя парик, словно только что из уборной.
– Епископ Робинсон, не буду тратить зря ваше время. Что вы скажете об этических достоинствах книги, особенно ввиду ее сексуальной тематики?
