Мисс Скотт-Джеймс (с чувством, но продуманно): Потому что, можно сказать, мы пробыли в этой душной комнате еще дольше – еще целых три десятилетия после того, как Лоуренс закончил роман. И все это время окна комнаты были по-прежнему закрыты.
Мистер Гардинер: Вы считаете, что так можно сказать?
Мисс Скотт-Джеймс: Абсолютно.
Мистер Гардинер (глядя на оппонента): Свидетель ваш.
Мистер Гриффит-Джонс (он явно решил отныне тратить силы только на легкую добычу): Прошу вас, мисс Скотт-Джеймс, не сочтите за грубость. Вы ведете дамский отдел в какой-то газете, не правда ли?
Мисс Скотт-Джеймс (хладнокровно): Нет.
Мистер Гриффит-Джонс (явно ошарашенный): Нет?
Мисс Скотт-Джеймс: Нет. Этот термин вышел из употребления в тысяча девятьсот двадцать седьмом году.
Мистер Гриффит-Джонс (снисходительно улыбаясь): А! Да. Понимаю. Значит, отдел моды?
Мисс Скотт-Джеймс: Раньше я заведовала отделом для женщин. Теперь я журналист-фрилансер.
Мистер Гриффит-Джонс: Благодарю за разъяснение. Как я уже сказал, пожалуйста, не сочтите, что я намеренно груб с вами, но свидетельствовать о литературных достоинствах этой книги должны специалисты. Помимо вашей работы в… (сверяется с записями)
Мисс Скотт-Джеймс: Я изучала классическую литературу в Соммервиль-колледже в Оксфорде.
Мистер Гриффит-Джонс: Но не литературоведение?
Мисс Скотт-Джеймс: Нет… Но это весьма солидный диплом.
Мистер Гриффит-Джонс: Совершенно согласен. Тем не менее должность редактора (крутит пальцами, словно пытаясь подстегнуть собственную память) женского отдела – совсем не то же самое, что работа литературного обозревателя?
Мисс Скотт-Джеймс: Нет, не то же самое.
Мистер Гриффит-Джонс: Милорд, у меня больше нет вопросов.
В главном вестибюле мистер Элиот прекращает курсировать. День в суде наконец закончился, и престарелого поэта отпускают – он снова волен погрузиться в более обширную мрачность Лондона. Он узнает, что его пощадили: ему не придется переносить допрос со стороны Гриффита-Джонса, травлю в прессе и публичное унижение.
Однако он не уверен, что его пощадит грядущее десятилетие. Когда супружеская чета уходит, поэта мучает одышка и головокружение. Бедный Лоуренс, думает он, сыграл в ящик таким молодым. У них разница в возрасте всего три года. Они не были друг другу представлены, а если бы были, то, вполне возможно, невзлюбили бы друг друга. Но все равно все это ужасно печально.
Сумеречный день слегка подсвечивают промельки красных автобусов и мигание светофоров на Ладгейт-Серкус. Расторопная молодая жена ведет сиятельного поэта по туманной дороге, помогая ему подниматься на тротуары и спускаться с них на мостовую. Лишь покрытый копотью роскошный купол Святого Павла наблюдает за продвижением парочки. Наконец на Ладгейт-Хилл она исчезает в недрах таксомотора. Лишь тогда Томас Стернз Элиот позволяет себе – окончательно, запоздало – рухнуть на сиденье, и миссис Элиот воскрешает его нюхательными солями, поднесенными все предвидящей матроной-дежурной.
Опять входит судья – больше мантия, чем муж, – и его ждет леди Бирн, скорее верховный судья, чем жена. В том, что касается романа, они мыслят как один человек, и этот человек – леди Бирн. Определенные вопросы нравственности – епархия «прекрасного пола».
Судья садится на трон и плавно вдвигается на место по рельсам. Журналистка в публике записывает, что леди Бирн сегодня в твидовом костюме с шарфиком в мелкий цветочек. У нее «весьма изысканный вид». Теперь читательницы журнала «Леди», во-первых, будут в курсе последних новостей, а во-вторых, уверятся, что порядок мироздания не нарушен.
Входит следующий свидетель – барристер, тьютор по юриспруденции в Оксфорде, некогда изучавший богословие морали, автор труда под названием «Непристойность и закон». «Мистер Норман Сент-Джон-Стивас!»
Мистер Хатчинсон: Мистер Стивас, расскажите, пожалуйста, как вы, эксперт, оцениваете, во-первых, литературные достоинства, а во-вторых – моральность этого издания в мягкой обложке?
