Сэр Аллен (вспышка раздражения): Я весь год практически ни о чем другом не говорил.
Мистер Гриффит-Джонс: Прошу вас, взгляните еще раз на статью. Не можете ли вы припомнить хотя бы какого-нибудь случая, который мог бы иметь в виду автор статьи?
Сэр Аллен: Ни одного не припоминаю.
Мистер Гриффит-Джонс: Но какие-нибудь из приписываемых вами в этой статье слов вы узнаете? Хотя бы какие-нибудь?
Сэр Аллен: Да… Я вполне мог сказать нечто вроде того, что цитируется в самом начале статьи.
Мистер Гриффит-Джонс: Не могли бы вы зачитать для суда эти слова, которые вы, как вам кажется, помните?
Сэр Аллен (колеблясь): «Либо меня посадят, либо нет».
Мистер Гриффит-Джонс: Милорд, у меня больше нет вопросов к свидетелю.
Староста присяжных передает записку судебному приставу, который, в свою очередь, вручает ее судье. Господин судья Бирн поднимает руку, как бы говоря: «Прошу тишины».
– Некоторые из присяжных просят обозначить примерную длительность данного судебного процесса. Они в своем праве. Мистер Гардинер?
– Милорд, у меня в списке еще тридцать шесть свидетелей примерно такого же направления. Однако ввиду того, что перекрестный допрос практически иссяк, я предлагаю вызвать еще только одного свидетеля.
– Одного. – Судья кивает, делает пометку в бумагах и обращается к обвинителю: – Мистер Гриффит-Джонс?
Тот едва взглядывает на судью:
– Я больше не планирую вызывать свидетелей, милорд.
Акустика в зале плохая. Правильно ли расслышали собравшиеся? Больше нет свидетелей? До сих пор обвинение вызвало только одного, и притом очень скучного: инспектора, который забрал книги – по предварительной договоренности – в редакции «Пингвина». Где же обещанные газетами загадочные свидетели, эксперты, охранители интересов королевы и народа?
Удивленное жужжание становится все громче и злее, пока господин судья Бирн – слабым, дряхлым голосом, при поддержке луженой глотки судебного пристава – не прикрывает банку зала крышкой.
– Хорошие новости, – говорит Кэтлин Мелу Хардингу, глядя на него снизу вверх. Она лежит у него в постели, на животе, приподнявшись на локтях. – Мотель закрывается на зиму. Сегодня за весь день в конторе перебывало только три человека. А владелец завтра уезжает во Флориду зимовать.
Она прочитала роман, экземпляр Мела, практически в один присест, опираясь на конторку в офисе, рядом с колокольчиком, под которым написано: «Позвоните, чтобы вас обслужили».
Она завораживает и пугает Хардинга. Но он притворяется, что ничего не происходит. Он меняет липучку для мух, привешенную к люстре, и открывает окно в ванной комнате, чтобы выпустить сигаретный дым.
– Ты правда не куришь? Ты знаешь, когда-то я не стала бы гулять с некурящим. – Она ухмыляется ему, обернувшись, через голое плечо. – Но с возрастом я сделалась терпимее.
Он забирается снова в кровать, к ней, но она продолжает монолог:
– Насчет этого романа, да… Когда Меллорс стоит у Рагби-Холла, перед величественным фасадом, в темноте, и
Снаружи на парковке что-то настораживает дагенхартовских собак. Кэтлин вздрагивает и смотрит в окно.
– Сегодня Хеллоуин, – говорит он. – Подростки балуются.
Он очень надеется, что так и есть.
Она меняет позу на подушке и гладит его шею, потирает щетину, уже отросшую после вчерашнего бритья. Касания легки, деликатны – последний раз он ощущал нечто подобное еще ребенком.
– А где твой мальчик? – спрашивает он.
– Он половину недели живет с моими родителями в Бостоне, чтобы я могла работать и зарабатывать. Ты видел тыкву, которую я вырезала, чтобы украсить крыльцо конторы?
– Автопортрет?
