У Клода был легкий характер. Себе самому он легко прощал любые слабости, любые глупости. Вот потратил деньги на билет в Калгари. А почему? Потому что хотел вернуть украденный кокаин и Коровин велфер. Да и саму Корову тоже, без нее скучно – не над кем поиздеваться. Все-таки в той панике, в том возвышенном страхе, с каким она смотрела Клоду в глаза – Клод запрещал отворачиваться, – была какая-то изысканная и глубоко сексуальная прелесть. Кроме Коровы, такой безнаказанной радости глумления Клоду не давал никто. Корова, видимо, тоже была малость с изъяном, с легеньким вывихом. Он – в садизм (пусть даже и не в физический, а лишь в эмоциональный), она – в мазохизм. Парочка…
Пингвин-мулатик внимательно смотрел на Клода глазами-вишнями. На сантиметровых ресницах блестел снег, в глубине бездонных зрачков мерещился розовый отсвет. Подобное часто случается на фотографиях, но тут-то не фото. Даже неприятно. Подошли мамаша и ее подружка. Все четверо вопросительно смотрели на Клода. Ребенок, две женщины и Майкл.
Почему этот взрослый дядя в сугроб упал? Дяде помочь? Другого не оставалось, пришлось обернуть падение в шутку. В детство впал взрослый дядя в длинном черном пальто. Утю-тю, как смешно и весело!
Майкл незаметно вжал ножик в рукав, с негнущейся из-за ножа рукой осторожно отъехал в сторону. Просто стоял у кромки льда. Следил за действиями врага.
А Клод уже все решил. Билет у Клода с открытой датой. Может сегодня назад лететь, может еще месяц в Калгари околачиваться. Он же понятия не имел, сколько времени надо будет в Калгари провести, вот и взял с открытой датой. Это, кстати, дороже. Конечно, если б порошок вернул, была б совсем другая картина, а так… За гостиницу платить. Даже за мотель – дорого, незачем. Лучше домой вернуться. Оставаться в Калгари и уши морозить только ради того, чтобы Корове рога обломать, не стоит. В другой раз. Жизнь длинная, будет еще масса возможностей.
И Клод, отряхнувшись от снега, приветливо помахав пингвиненку и женщинам, повернулся и зашагал прочь. Майклу знаков внимания оказывать не стал. Обойдется. Или вернуться? Ножик забрать?
Это Бог ее наказывает – знаки внимания оказывает. Элайна уже не плакала, смирилась. Постепенно приходила в себя. Во время допроса узнала того самого констебля, который задержал ее после кражи в ликерном магазине. О, тогда все было просто замечательно, тогда она могла позвонить Майклу, он приехал ее выручать, Лариса заплатила адвокату бешеные деньги. А теперь от нее требуют какие-то сережки с бриллиантами, которых она не крала…
Потом начался другой кошмар. В комнату, где допрашивали Элайну, привели другую женщину в наручниках. Женщина чем-то была похожа на Элайну, тоже толстая, тоже в джинсах и черной нейлоновой куртке, но лохматая, как австралийский абориген. Поверхностное представление о полицейских ситуациях Элайна имела из телевизионных сериалов. Она поняла, что это очная ставка. Почему-то констеблю очень хотелось, чтобы Элайна и эта австралийская аборигенка были знакомы и «работали вместе».
Констебль жестоко ошибался. Элайна Ив вообще никогда в своей жизни не работала. Ни дня, ни часа. «Работай, работай, работай, ты будешь с уродским горбом, за долгой и честной работой, за долгим и честным трудом…» Лирическая прививка, полученная в раннем детстве, всю жизнь удерживала Элайну от долгих и честных трудов. Маникюрша пилила матери ногти и приговаривала эти стихи. И обе смеялись. Маленькая Элайна болталась по кухне без дела. То помалюет в принесенной с собой раскраске принесенными с собой карандашами, то поковыряет, пока мать не видит, в носу, то построит в ряд пузатые разноцветные флакончики лака, как солдатиков… Запомнила. Еще б не запомнить, они каждый раз с этого начинали. Возьмет маникюрша пилочку и: «Работай, работай, работай…»
Отпустили Элайну из полиции, когда уже стемнело. Констебль Луис хотел было принести ей свои извинения, но передумал. Извинишься, а она своим друзьям-защитникам расскажет, что день продержали и за это извинились. Те с Головастиком свяжутся… Боже упаси! Пусть лучше думает, что все это неспроста, не на пустом месте, что она виновата, даже сильно виновата. Что добрый констебль ей одолжение сделал, отпустив.
Именно так Элайна и подумала. Очень благодарила и за то, что отпустили, и за бесплатный кофе и два черствых бублика. Бублики в столе лежали. Луис нашел, Элайне отдал.
До таунхауса Майкла она добралась в половине одиннадцатого вечера. Сердце ныло. Сердце ныло странно, непривычно. Собственно, раньше у нее сердце вообще никогда не ныло, потому и непривычно. Раньше она и знать не знала, как «ноет сердце». Теперь вот узнала. Еле шла, плелась. Дорожная сумка казалась такой тяжелой, что Элайна несколько раз хотела ее бросить, но всякий раз жалела. Бросишь, а куда документы положить? Как потом без смены белья существовать? Ну и волокла сумку так же, как свою несчастную жизнь, через силу.
