Взгляд, сползая по холодильнику (не закрывать же глаза, как при первом поцелуе, кокаиновую дорожку видеть же надо!), споткнулся о старую фотографию. Мама! Молодая-молодая! И он рядом – трехлетний дурак в фигурных коньках для девочек. Ничего Майкл не помнит из того дня – слишком маленьким был, – но эта фотография всегда была перед глазами, всегда именно на холодильнике. Может, потому что рамочка магнитная и больше ее вешать негде, может, потому что на холодильнике самое лучшее место. Протянешь руку – в руку пища, в душу – два смеющихся лица. Женское и детское. Какие же они оба тут счастливые! Элайна говорила, будто это она снимала. Врет? Внизу дата съемки – шестое февраля, девяносто восьмой год. А сегодня какое число? Шестое февраля! День в день. Пятнадцать лет спустя… Выпрямился, снял фотографию, заглянул в Нинины глаза. Ма…
«Ну, хорошо, я согласна, больно! Значит, придется перетерпеть эту боль!» – она кричала под дверью его спальни, негодовала, презирала его за слабость. А в чем была его вина? Ни в чем его вины не было. Кроме… Кроме отсутствия силы. Кроме отсутствия героизма!
Будто он фашистов под Сталинградом бьет.
Мать говорила, ее дед был под Сталинградом. Выжил чудом: он не внутри города был, не в кольце, а снаружи. Внутри никто не выжил.
Мать рассказывала, у деда была бритва в оправе из слоновой кости, которую он у пленного немца на американские консервы выменял. Мог бы силой взять, но дед ему, врагу заклятому, дал в обмен американской тушенки. Дед был святой? Он умер задолго до того, как мать из России уехала. О войне рассказывал мало. Забыть хотел?
Вдруг Майкл спохватился: не дед – прадед! Фамилия Чайка от него.
Отмотал кусок бумажного полотенца, намочил под струей воды, стер кокаиновую дорожку. Отмотал еще кусок, опять намочил, тер кокаиновые следы, будто порчу снимал. Вынул все пайки из тазика, не разворачивая, кинул в унитаз и спустил воду. Несколько раз сильно нажал на рычаг. Тщательно воду спускал. Именно так, как требовала от него Нина, когда впадала в истерику из-за натюрмортов в унитазе.
Переоделся, надел коньки, зачехлил. Свистнул Акселя и вышел на маленький каточек перед домом – тот самый, где пятнадцать лет назад была сделана фотография двух Чаек, двух счастливых людей: Нины и Майкла.
Зачем он пошел на лед? Майкла никто об этом не спрашивал, но если б даже спросили, то ответить он не смог бы. Но он не просто догадывался, он точно знал – это хоть и бессмысленно, но правильно. Что именно «это», и только «это» он должен сейчас делать – тренироваться, тренироваться, тренироваться. До победы. Мать бы одобрила.
«Ну, хорошо, я согласна, больно! Значит, придется перетерпеть эту боль!»
Вне всякого сомнения, мать бы одобрила.
Каточек был мал, и лед нехорош. Но и выступления не показательные. Постепенно Майкл приспособился к смешным размерам дворового ледового пятачка, научился заходить на прыжок с одного конкретного угла, заходить так, чтобы приземляться не на тротуар, а ближе к кустам на вполне удобоваримый лед. Так, по крайней мере, он уже не представлял опасности для окружающих. Был час ночи. Майкл тренировался до четырех утра.
В полдень следующего дня он снова был на ледовом пятачке, но выйти на лед никак не удавалось. На льду все время кто-то мельтешил: то маленькие хоккеисты, то маленькие фигуристы. Майкл уселся на скамейке. Как только лед хоть на несколько минут освобождался, он тут же заходил на квадрупл, зная заранее, что приземлиться имеет право только рядом с кустами и более нигде. Счастью его случайных зрителей не было предела, несколько бестактных женщин начали выспрашивать, почему он не на Олимпиаде. Узнавали Майкла все, но спрашивали только бестактные. Как же, вот по телевизору передавали, будто болен он, поэтому вместо него другого послали, а он что, здоров? Майкл изображал глухоту. Простите, не расслышал. Даже когда спрашивали в упор, заглядывая в глаза, теребя за рукав. Вместо ответа Майкл улыбался. Точнее, изображал улыбку. Получалась какая-то специфическая гримаска, ужасно знакомая. Когда она возникла на его лице раз в пятый-шестой, он вспомнил: так Флора улыбается. Ах, бедняга, хорошо же ей живется… Железная леди в железной маске.
Постепенно с вопросами отстали. В перерывах между хоккеистами и младенцами на коньках Майкл успел крутануть свои квадруплы раз восемь. Не упал ни разу! Это хорошо, это очень хорошо, но все-таки он сорвал почти каждый прыжок – в каждом хоть что-нибудь, но было не так, как должно было быть.
Квадрупла Чайки, разумеется, он не прыгнул ни разу. Даже и не надеялся на это… Сила земного притяжения тяжкой гирей тянет вниз. Сила земного притяжения – его личный враг. Смешно, конечно, нашел с кем воевать! Мальчик по фамилии Чайка, ты сошел с ума? «Работай, работай, работай: ты будешь с уродским горбом, за долгой и честной работой, за долгим и честным трудом…»
