Очень хотелось похвастаться гусарско-мушкетерской удалью хоть перед кем-то. Но в глазах у Элайны вместо восторга ужас.
Пришлось поспешить с подробностями:
– Мы не дрались. Считай, что он выронил.
– Он тебя в покое не оставит, отдай ему кокаин! Майкл, пожалуйста, не надо с диким зверем связываться! Он же мстить будет… Пожалуйста, отдай ему кокаин!
Говорила она по-английски и громко. Слово «кокаин», с точки зрения Майкла, было одиозным и непроизносимым, а она повторяет как попугай. Как будто ей приятно лишний раз сложить из колючих букв, из куриного клекота запрещенный к употреблению код, лишь именем своим способный зарубить любой допинг-контроль.
– Нету у меня ничего! Я все спустил в унитаз!
Элайну как обожгло! Теперь Клод их обоих убьет! Чего угодно от Майкла ждала, но не такой глупости. Живые деньги спустить в унитаз? Не может быть!
– Не может быть!
Майкл усмехнулся:
– Почему это не может? Взял и уничтожил. Я же не ты, не твой кадыкастый козел. Это он тебя подослал? Выяснить ситуацию, обстановочку разведать? Ну, так и передай ему: его сокровища находятся там, где им и положено – в канализации! Растворились уже…
Майкл резко повернулся и зашагал к дому. Высокий: коньки с чехлами добавляли ему минимум десять сантиметров.
Потрясенная Элайна смотрела ему вслед. Уходит, он уходит от нее навсегда. Даже не он, это прошлое ее от нее уходит. Детство, дурная юность, неприличная беременность, несчастливые роды, ссора с матерью… И последнее – ссора с сыном, единственным, оставшимся в живых. Уходит все, оставляя на снегу непонятные и нечитаемые следы.
Давным-давно она стояла здесь же, на этом пятачке, покрытым прыщавым льдом, и фотографировала. Фотографировала, не скрываясь, не стесняясь, маму и Мишутку. Маминым сорокадолларовым фотоаппаратом. Хохотали… Все трое хохотали так, что Элайна, щелкнув их, смеющихся и счастливых, сама, не удержавшись, сотрясаясь хохотом, шлепнулась в сугроб. И фотоаппаратик уронила в мягкий, только что выпавший снег. Тяжелый, красиво крытый мельхиором, но не защищенный от проникновения влаги приборчик юркнул в нутро сугроба очень глубоко. И они обе испугались – и мать, и Элайна: пропадет дорогая вещь!
Но фотоаппарат выжил. Дома изъяли из его стального брюшка пленку в черном цилиндрике – авось все-таки счастливый миг не исчез бесследно? В Калгари, симметричном (если сложить карту мира пополам) то ли Омску, то ли Алма-Ате, понадеялись на русский авось…
В отделе «фото» ближайшего к дому супермаркета на толстой глянцевой фотобумаге счастливый миг пропечатался. Равнодушно и качественно…
Элайна стояла, ссутулившись, теребила мокрый мячик туалетной бумаги в кармане куртки. Спохватилась: мячик-то слишком мокрый, чтоб с телефоном в одном кармане лежать. Переложила мобильный из правого кармана в левый. Шаркая, протащила ноги по снегу до брошенной за кустами сумки. Повесила тяжелую на плечо. Вытерла рукавом куртки нос: черный нейлон немедленно заблестел в свете фонаря. Подумала, зачерпнула рваной старой теплой варежкой пригоршню снега и стерла с рукава не успевшие ни замерзнуть, ни высохнуть сопли. И все. И пошла к автобусу. Теперь опять канитель – в аэропорт-экспресс проситься.
Она спасать его кинулась, а он решил, что она хитростью кокаин выманивает. Щенок с ледяным сердцем! Прочь! И его самого прочь, и мысли о нем прочь!
«Be careful and be positive». Мать постоянно повторяла одно и то же, учила Элайну жить: «Будь осторожна и думай о хорошем».
О хорошем? Легко! Автобусные компании «Грейхаунд» и «Грин Лайн» могут не беспокоиться. На этот раз Элайне не придется двое суток по автобусам скакать, качкой-голодом страдать. Чем не стихи? «… По автобусам скакать, качкой-голодом страдать». Копирайт мисс Элайны Ив, которая на этот раз летит самолетом. Как порядочная!
Клода бы только в аэропорту не встретить, в проблемы не вляпаться.
Клода, пусть с запозданием, настигла ярость! Он ни за что ни про что понес существенные потери, даже нож – любимый, незаменимый – пропал. Остался у щенка, Коровиного сынка. А впереди расходы немереные. В Калгари Клод не от хорошей жизни поперся. Ему из монреальского велфер-офиса звонили и требовали дать объяснения: почему он не сообщил, что Элайна Ив больше не проживает совместно с ним в Монреале. На что он резонно ответил, что за поступки вышеозначенной гражданки он никогда никакой ответственности не нес и нести не желает. Тупая женщина из велфер-офиса эту истину проглотила. Помолчала, сообразив, что Клод прав, а она недопустимые глупости молотит. А потом… Потом заговорил его величество закон языком официального письма, присланного по почте.
Клоду предлагалось вернуть в казну провинции Квебек незаконно присвоенные им деньги – пособие гражданки Элайны Ив – за все те месяцы, что она не проживала на территории провинции. Деньги предлагалось вернуть в течение одного календарного месяца, иначе против Клода будет возбужден иск. В жульничестве обвинят, в суд потащат. Что неприятно. Проще, конечно, деньги отдать.
