– Не перебивай! – повысил голос Белянский и продолжил: – О задержании маньяка уже доложили наверх – и в МВД, и в центральный аппарат комитета. Серийник задержан, и город может спать спокойно. Это официальная позиция. Даже если бы я и хотел что-то сделать, то меня бы не понял собственный шеф, а проблем с начальством я не хочу. У меня и так был вчера очень серьезный разговор по поводу Мазуровой, которая со своей долбаной амнезией умудрилась работать у меня под носом больше десяти лет. Еще раз оказаться в дураках перед начальством я не собираюсь.
Белянский развел руками, показывая, что в данной ситуации он бессилен. Увидев лицо Полякова, в котором отражалось одновременно отчаяние, злость и упорство, шеф отдела решил подсластить пилюлу:
– И вообще, парень. Все это я тебе говорю очень терпеливо и правдиво, как есть, по одной только причине. Ты пострадал лично от всей этой истории. Но при этом ты многое сделал для поимки нашего гаденыша. Так что – вот так вот, Полякин. Дело закрыто, и город может спать спокойно. На этом все.
– Немногие об этом знают и еще меньше людей, которые за этим следят. Но у нашего города есть целых десять городов-побратимов в других странах. Один из них находится на другом конце планеты, – Марфин произнес красивое испанское слово, которым именовался побратим из Латинской Америки. – Это провинция, знаменитая своими табачными плантациями. После того, как США ввели эмбарго в отношении Кубы, наш побратим стал одним из главных экспортеров сигар в Штаты. Эти сигары знамениты на весь мир и ценятся ничуть не меньше кубинских.
Марфин предложил сигару Константинову и закурил сам.
– Знаешь, я я курю редко, а в сигарах и вовсе ничего не понимаю. Но все мы воспитаны не только родителями, но и обществом, книгами, телевизором. И это воспитание дало свои плоды. Я не понимаю, в чем сок ритуала курения хорошей сигары, но я усвоил установку – сигары курят по особенным случаям. Сегодня как раз такой случай, не правда ли?
– Не буду спорить.
Минувшей ночью произошло ЧП в СИЗО №1, единственном следственном изоляторе города.
Кирилл Фокин содержался в одиночной камере. Следствие в лице Гапонова, в одночасье прославившегося на всю страну, как следователь, поймавший кровавого душителя из Ямы, настаивало только на одиночке. Пока следственные действия были в самом разгаре и оперативно-следственная группа не знала имен всех возможных участников обезвреженной и обезглавленной банды черных риелторов, а также понятия не имела о связях, которыми мог обрасти Фокин – лидер банды – в криминальном мире города. Чтобы пресечь на корню вероятность передачи ему сообщений от возможных подельников и вероятность ликвидации Фокина, который мог слишком много знать о лидерах других ОПГ, содержание в одиночной камере было обязательным условием следствия.
Во время одного из плановых обходов блока с одиночными камерами надзиратель обнаружил, что оконце в двери камеры, где содержался Фокин, приоткрыто. Это было немыслимо. Не понимая, что произошло, надзиратель подошел к двери камеры и приоткрыл металлическую створку с засовом на внешней стороне.
В прямоугольном оконце, через которое заключенным передавали алюминиевые тарелки с кормежкой, пораженный надзиратель увидел ноги Фокина, словно приклеенные к дальней от входа стене на высоте полуметра от пола.
– Твою… мать…!
Склонившись, он увидел всю картину. Выматерился во весь голос и сорвал с пояса рацию:
– Пятый блок, сектор три, у нас ЧП! Повторяю, ЧП в пятом блоке!
Через несколько секунд в блок ворвались остальные надзиратели, составляющие дежурную ночную смену сектора. Они распахнули дверцу камеры, готовые дать вооруженный отпор возможным противникам.
В камере не было никого, кроме Фокина. Он свисал, повешенный на оконной решетке, до которой не мог дотянуться при всем желании – окно находилось слишком высокого, как раз, чтобы пресечь вероятность суицида, а рядом не было ничего, что можно было использовать как ступень или подставку.
Фокин был повешен на рукаве спортивной куртки, в которой находился во время заключения в камере. Его глаза были выколоты, и из пустых черных глазниц стекали струйки крови, капая на грудь.
Под ногами мертвеца, свисавшего вдоль тюремной стены, лежала погнутая вдвое алюминиевая вилка с окровавленными зубьями.
Начальник смены, 40-летний суровый мужик по фамилии Майоров, прибежал через минуту. Стиснув зубы и не сводя глаз с мертвеца, он процедил через плечо:
– Действуйте по инструкции. И срочно звоните в Следственный комитет, Гапонову. Его телефон в дежурке.
Марфин взял бутылку дорогого коньяка, стоявшую прямо посередине дорого мэрского стола, в окружении служебных телефонов и папок с документами, и налил напиток. Сначала гостю, потом себе.
– Интересно складывается жизнь, – отметил Марфин, поднимая рюмку в безмолвном тосте. – Сколько мы с тобой знакомы? Тридцать пять? Сорок лет?
– Около сорока. Мы как раз на нашу улицу переехали.
– Мда. Сорок лет… Я пошел в чиновники, ты в бандосы.
– В бизнесмены, Жень.
Марфин отмахнулся:
