– Знаешь, Андрей… У боли много отличий. Обида. Легкое недомогание. Желание спрятаться, чтобы зализать раны… Но есть такая боль, избавиться от которой невозможно, как ни старайся. Можно напиться, можно наглотаться таблеток – бесполезно все. Она сильнее тебя. Она больше тебя. И тогда все остальное уходит на второй план. Мир словно исчезает. Ты можешь стоять в толпе людей и говорить с ними, но тебя нет среди них. Ты там, внутри, где есть только ты – и твоя боль. Постепенно мы сами становимся этой болью. Или, может быть, это она становится нами… А потом у тебя появляется шанс отомстить. Ты получаешь надежду вырваться из ада. Но знаешь, что я тебе скажу? Это обман.
Константинов пристально смотрел на Марфина.
– Жалеешь?
– Нет, – без запинки ответил глава города. – Он должен был умереть. Умереть точно так же, как моя Наташа. И спасибо тебе еще раз за то, что предложил помощь… Нет, Андрей, я говорил о другом. У меня была надежда, что станет легче. Теперь я понял, что ошибался. Месть не приносит облегчения, она не забирает боль. Месть лишь позволяет тебе исполнить свой последний долг до конца. Тебе остаются только боль и тикающий где-то счетчик, который однажды принесет облегчение и заберет все.
Поляков курил, развалившись на матраце, и смотрел на ноутбуке видеосюжет, посвященный самоубийству Кирилла Фокина. Смотрел уже который раз, нажимая на кнопку повторного воспроизведения сразу же, когда ползунок хронометража подбирался к концу.
– … В результате масштабной спецоперации, проведенной сотрудниками Следственного комитета совместно с работниками уголовного розыска, ГИБДД и при поддержке подразделений специального назначения, был задержан подозреваемый Кирилл Фокин, – повторял Гапонов журналистам и Полякову снова и снова. – Через двое суток после задержания Фокину было предъявлено обвинение в создании устойчивой организованной преступной группы, совершившей убийства 25 граждан. Кроме того, лично Фокину предъявили обвинения в 10 убийствах девушек и молодых женщин, совершенных в течение последних 18 лет на территории Замаячного поселка областного центра. Все эти преступления отличаются крайней жестокостью и схожи по манере исполнения…
У Полякова не было никаких сомнений, что Кириллу помогли отправиться в лучший мир, если надеяться на его существование не было слишком наивным. Кто помог? Плутать в лабиринтах догадок и версий можно было до бесконечности. Полякову все это было неважно. Кирилл заслужил смерти. Если бы Полякову кто-нибудь предоставил такой шанс, он бы с удовольствием разрядил в него целую обойму.
В одном следствие было право. Кирилл получил травму в детстве. Это Поляков помнил и сам, по рассказам, которые много раз слышал в юности – от приятелей, от шушукающихся на лавочке взрослых, от Вали.
Возможно, в три года Кирилл действительно видел тело повесившейся матери.
Поляков не мог даже предположить, что творилось в голове у женщины, которая покончила бы с собой на глазах маленького ребенка. Расправляться с собой – это вообще последнее дело. Поляков не был гедонистом, получающим наслаждение от жизни – наоборот, у него и жизни-то как таковой не было. Но даже в пьяном бреду он не мог допустить возможность добровольного ухода. Что-то в глубине, какая-то программа, возможно, одна из самых глубинных, протестовала против даже мимолетной мысли об этом.
Однако за годы работы опером он повидал многое. В этом мире происходили вещи и пострашнее суицида. Но смерть матери определенно стала для Кирилла травмой.
Тем не менее, Поляков был убежден: была и другая травма. Кирилл был шокирован смертями в Яме не меньше, чем ее обитатели. Возможно, даже больше многих других, раз не сумел сохранить контроль над мочеиспусканием.
И эта глубоко сидящая в его нутре рана открылась снова, когда на допросе Кириллу стали задавать вопросы про убитых девушек. Девушек с выколотыми глазами.
Полякова не покидало мерзкое ощущение, что он практически нащупал ниточку, дающую ключ ко всем ответам – но никак не мог ухватиться за нее. Как случайно попавший в рот волос, который ты чувствуешь каждым миллиметром своего языка, но который никак не можешь ухватить пальцами. Поляков продолжал курить, размышлять и смотреть в интернете видео с пресс-конференции Гапонова.
– …И я сейчас могу вам сообщить, что на допросах подозреваемый вел себя в крайней степени неадекватно. Он переходил от роли бога, которому дано решать, кому жить, а кому умереть, к роли маленького испуганного мальчика, который плачет и, простите, писается в штаны…
Маленьким мальчиком. Когда Поляков был свидетелем этой сцены, Кирилл не был маленьким мальчиком. 14 лет – уже не ребенок.
Поляков вспомнил допрос Кирилла. Как тот выл, забившись в угол камеры: «Ааа! Уйди! Отстаньте от меня все! Просто уйдите! Аааа! Не хочу!».
Поляков вздрогнул, озаренный догадкой.
