– В бандосы, в бандосы. Даже не спорь, мы здесь одни и оба все знаем. Потом я возглавил Южный округ, а о тебе говорили, как об одном из лидеров преступного мира. Карьера, однако… И вот я глава города, а ты меценат и инвестор. И наши дорожки в очередной раз сошлись.
– Значит, небу так надо, дружище.
СМИ каким-то образом прознали про самоубийство Фокина. Уже днем весь российский сегмент интернета взорвался новостными заголовками вроде «Душитель из Ямы повесился в камере» или «Последнее убийство маньяка: 37-й жертвой стал он сам». Телефоны пресс-служб Следственного комитета и МВД – от городского УВД до центрального аппарата – разрывали репортеры с просьбами, даже требованиями, предоставить информацию.
Ближе к вечеру СК РФ разродился скупым пресс-релизом. Но в вечерних новостях на всех центральных каналах страны появился сюжет с выступлением перед журналистами следователя, ставшего знаменитым благодаря делу душителя из Ямы – руководителя отдела СК по городу Ефима Гапонова.
– …В отношении Фокина была избрана мера пресечения в виде ареста и заключения под стражу в одиночной камере СИЗО №1. После задержания лично я, поскольку я возглавлял и возглавляю следствие, вел его допросы. И я сейчас могу вам сообщить, что на допросах подозреваемый вел себя в крайней степени неадекватно. Он переходил от роли бога, которому дано решать, кому жить, а кому умереть, к роли маленького испуганного мальчика, который плачет и, простите, писается в штаны. Поэтому мною было назначено проведение психиатрической экспертизы с целью установить степень вменяемости подозреваемого. На следующие сутки он покончил с собой. Фокин повесился в одиночной камере, предварительно выколов себе глаза столовым прибором, похищенным им во время приема пищи. Этот факт не был замечен ответственным сотрудником следственного изолятора, в отношении которого в настоящее время проводится служебное расследование. Что касается расследования 36 убийств, вменявшихся Фокину, то следствие продолжается. Однако дело можно считать раскрытым…
– …Небу так надо? – с грустной иронией повторил Марфин.
Во вращающемся кресле он повернулся к окну. Высокое, с овальным сводом – по моде тех далеких времен, когда было отстроено здание нынешней администрации города – оно выходило на ночную улицу. Вдоль горизонта неровными заплатками тянулись крыши домов. Исторический центр города мирно спал, набираясь сил перед новым трудовым днем.
– Небо дало мне больше, чем всем остальным в этом городе, – сказал Марфин. – И отняло у меня больше, чем у очень многих в этом городе… Не знаю, какие у неба планы и какой сценарий, но знаешь что, Андрей? Если существует реинкарнация, переселение душ, и если мы после смерти вновь возвращаемся сюда, в этот мир, чтобы снова взрослеть, совершать ошибки, жить, заводить семью – а потом терять близких и постепенно рассыпаться в прах – снова и снова, воплощение за воплощением… То я не в состоянии придумать ничего более жестокого, чем этот мир. И это небо. С меня хватит боли. После смерти я хочу просто раствориться. Исчезнуть навсегда… Андрей, у тебя есть дети. И ты отлично знаешь, что для родителя важны только они. Дети – центр вселенной, дети – основа мироздания. Только они и имеют значение. Так было всегда. Так будет всегда. Это прошито в наших генах, потому что продолжение рода – самое важное для человечества. Но когда твой род не может продолжиться, потому что детей у тебя отнимают… Что может быть страшнее?
За два часа до встречи в кабинете Марфина на третьем этаже городской администрации Константинов провел еще одну, гораздо более короткую, встречу. Его матовый автомобиль представительского класса подъехал к извилистой дорожке, ведущей к набережной. Набережная единственной реки, лениво протекающей вдоль южных границ города, была пустынна – всему виной проклятый, ливший второй месяц подряд, дождь. В тени деревьев Константинова ждал встревоженный человек, спрятавшийся под черным, блестящим от шлепавших по нему капель, зонтом.
– Сработано чисто?
– Само собой, Андрей Витальевич.
Константинов извлек из внутреннего кармана пухлый конверт, набитый крупными купюрами, и вручил человеку. Тот сразу же спрятал деньги в одном из многочисленных карманов форменного камуфляжного бушлата.
– Теперь мы в расчете, – кивнул Константинов. – Я больше тебя не побеспокою. Удачи на службе.
Он уже хотел поднять глухо тонированное окно, но вспомнил еще что-то.
– Да, про деньги. Даже не вздумай положить их в банк или сразу тратить. Потерпи четыре месяца. Уйдешь на пенсию – и тогда трать спокойно. Ты же на море хотел переехать? Купи там скромный домик на пляже и наслаждайся жизнью. На домик, кстати, как раз хватит.
А потом лимузин укатил, шелестя по мокрому асфальту, и исчез за поворотом.
Майоров похлопал по карману, приятно оттягивавшему форменный бушлат, и быстро зашагал к своему авто.
И вот сейчас Константинов тянул дорогой коньяк и смотрел на друга детства, видя, что потеря близких делает с людьми.
Марфин подлил ему еще и раскурил потухшую сигару.
