Прошло уже два года… Целых два года. Любой бы мог позавидовать нашему отдыху. Любой артист. Но это слишком – по крайней мере для меня. За эти два года можно было бы провести сотни концертов, дать тысячи интервью и сказать, в конце концов, миллионы слов, можно было бы в десятки раз больше смеяться, было бы больше поводов плакать, злиться, да много бы чего могло быть. Если бы эти два года мы не страдали херней…
Именно этим!
Еще около двадцати минут мы копались в гримерке, а только затем вышли репетировать. Музыканты уже стояли на сцене и ждали нас, Борис стоял внизу, руководя процессом, а Женя все еще носилась с документацией в руках и говорила, что и как нужно поставить в зале. Такая уж у нее работа. День стремительно приближался к нашему выступлению. В зале становилось все больше и больше народа, все больше и больше людей. И мое сердце начинало биться с каждой секундой все быстрей и быстрей. Скоро все случится…
Мы должны были вот-вот начинать, едва закончив интервью на канале MTV. Мы должны был начинать, но Юлька почему-то стала мельтешить. Бегала около Митрофанова, отмахиваясь от камер. И главное, что ее затылок дал мне понять, что что-то не так. Мое сердце дало мне понять, что что-то не так. Я нигде не могла найти Бориса, каких-то знакомых лиц, и даже вездесущей Жени. Каждую минуту меня отрывали фанаты, прося сфотографироваться. Но я же не могу отказать? Нет, могу! Но не отказываю… Время поджимало, и я понимала, что нам нужно выходить на сцену. Поэтому, прекратив поиски кого-то, я вышла за сцену. Юля все еще разговаривала с Митрофановым.
- Нам нужно начинать, – несмело, но требовательно прервала ее я, – Музыканты ждут. Время… – я тыкнула пальцем в циферблат.
- Да-да, – наспех ответила она, отмахнувшись, – выходим сейчас.
- Удачи, девчонки, – Митрофанов поцеловал нас на удачу и подтолкнул на сцену.
Мы еще раз глубоко вздохнули и вышли на сцену. В глаза тут же ударил яркий свет, точно тебя опрашивали на каком-то допросе. Такое странное чувство, и что пугает меня, так это то, что то самое чувство невозможно передать словами. Коленки так дрожат, сердце бешено стучит, руки становятся влажными от волнения. Как и говорил нам Ваня: «Натягиваем улыбки, беремся за руки и помним, что у вас безумная любовь – все просто».
По моему позвоночнику пробежал холодок. Дежавю. Теперь я точно знала, что это такое и с чем это едят. Оказывается, все так просто. Дежавю, ха, бывает же такое? Только было одно но – Вани с нами, как известно, не было. И за окном был далеко не 2000 год, а 2005, и мы больше не изображали неземную любовь. Она вполне земная, семейная. Только я успела подумать о Ване, зацепиться за эту мысль тонкой нитью, как Юля неожиданно подошла ко мне и схватила за руку. Она быстро нагнулась к моему уху и тихо сказала:
- Ваня здесь!
Ваня? Здесь? Моему удивлению не было предела, глаза удивленно округлились, и даже казалось, что в них можно рассмотреть не только волнение, но и страх, радость. Можно было рассмотреть даже огонек возбуждения и скрытого восхищения. Я все еще безумно любила его, восхищалась его идеями, рассуждениями, его травой, но и ненавидела его. Я ненавидела его за то, что он кинул нас, оставил своих детей, но все еще продолжал набивать свои самокрутки травой. А что ему еще оставалось? Эти мысли путаницей валялись в моей голове, не давая шанса подумать о том, что сейчас мы на сцене, у нас новая жизнь, у нас презентация альбома, мы должны петь, мы в этом клубе «Гауди». Арена Москоу, это тебе не шутки. Ваня здесь – это то, что крутиться у меня в голове первую песню. Ваня здесь – боязненно-восхищенно шепчет мне Юлькин затылок. Ваня здесь, он смотрит на нас – тихо и гордо подсказывают мне Юлькины руки. Ваня здесь – и этим все сказано. Он стоит где-то в толпе, растворившись в ней, стоит среди фанатов и смотрит на нас снизу. Мы – наверху, на сцене. А он – внизу, смотрит на то, что вышло. На то, что он вылепил. И от этого ощущения у меня пробегает холодок по позвоночнику, зарываясь в глубине моего затылка, под волнами рыжих кудрей.
- Кто тебе сказал? – улыбаясь в зал, спрашиваю я у Юльки, чувствуя, что дрожит мое тело.
Зачем он пришел? Зачем, и правда? Решил посмотреть, что вышло из того, с чего мы начинали. А начинали мы с провальной «Поднебесной», угробив огромное состояние. Слава Богу, что не наше. В итоге – не получили ничего, Ваня – скурился, а мы – ушли от него. И никакого света в окне не было видно. А теперь он прямо-таки жаждет увидеть то, что вышло. Он уже знал, кто стал нашим новым продюсером, он уже знал, что люди схватят этот альбом. Он уже знал, что раскрученный бренд – это тебе не пустые слова. Но все же он здесь.
- Сказали, Лен. Сказали, – испуганно улыбнулась она, пока играл проигрыш.
- И что? Что нам теперь делать? – развела, как обычно, панику я.
- Петь, – философски заметила она и сделала шаг вперед, ближе к залу, улыбаясь им.
